Глава 2

Прямо напротив меня, на корточках, в совершенно немыслимой, неудобной позе, сидело… существо. Оно больше всего напоминало тех самых оборотней-перевертышей, с которыми мне не раз приходилось сталкиваться на Тартосе, но все его тело, абсолютно все, каждый его сантиметр, было покрыто мелкой, плотно прилегающей друг к другу коричневой чешуей, которая тускло поблескивала в странном, неестественном сумеречном свете. Одето оно было лишь в грубую, истертую набедренную повязку из какого-то непонятного серого материала, напоминающего мешковину, и поэтому я могла в мельчайших, анатомических подробностях рассмотреть его с ног до головы. Лицо существа, если этот кошмар сюрреалиста вообще можно было назвать лицом, было сильно сплюснуто, из-за чего голова казалась непропорционально широкой и плоской. Губ и носа в привычном, человеческом понимании не было вовсе, лишь пара тонких, едва заметных щелевидных отверстий намекала на то, что органы обоняния у него все же имеются. Глаза существа были невероятно, противоестественно большими, занимавшими чуть ли не треть всей его уродливой головы, какого-то блеклого, болотно-коричневого цвета, с вертикальным зрачком, который не дрожал, не пульсировал и не реагировал на свет. Ну, ящер он и есть ящер, только мелкий, тщедушный и какой-то уж слишком… забитый, что ли. Весь его вид выражал крайнюю степень униженности и покорности.

«Харг, как же я его не почувствовала?» — пронеслась в голове паническая, леденящая душу мысль, мгновенно заглушая все остальные. Это было плохо, очень плохо. Не потому, что именно это конкретное существо представляло для меня какую-то реальную, физическую угрозу — как раз оно выглядело совершенно безобидным, сжавшимся в жалкий, дрожащий комок. Дело было в другом. Что, если я не смогу вовремя почувствовать и остальных, более крупных и опасных? Что, если мои инстинкты, мое знаменитое чутье, которое спасало меня сотни, тысячи раз в самых безнадежных ситуациях, дало критический сбой именно здесь и сейчас, когда от него зависит все? Как тогда я смогу защитить своих людей, если стану слепа и глуха к угрозам?

Существо, с почти научным интересом, не мигая своими огромными глазищами, смотрело прямо на меня. Я обратила внимание, что в своих четырехпалых, тонких и поразительно длинных руках, лишенных когтей, оно держало какой-то сосуд, больше похожий на пузатый глиняный кувшин или банду для воды, которую используют кочевники-пустынники. Так как эта «ящерица» сидела неподвижно, как каменное изваяние, и не делала никаких попыток пошевелиться, напасть или позвать на помощь, я решила, что могу позволить себе небольшую вольность — бегло осмотреться по сторонам. Мне жизненно необходимо было проверить, где именно находятся мои спутники. Вонак и Бруно должны быть где-то здесь, рядом, просто обязаны.

Я попыталась резко повернуть голову в сторону, и это простое, машинальное движение вызвало вторую, еще более мощную и всепоглощающую волну боли, которая прокатилась от затылка к вискам и обратно. Я не удержалась и глухо, сквозь плотно стиснутые зубы, застонала, хватаясь руками за голову. Мое неловкое движение, наконец, заставило пошевелиться и «ящерицу». Он или оно, или она, харг его разберет в этом вечном полумраке, с явной опаской протянул мне свой загадочный сосуд.

— Пить, — не то прокряхтел, не то прошипел он, и звук его голоса был низким, вибрирующим, рождающимся где-то глубоко в диафрагме. — Пить возьми… не будет сильно болеть. — И он подсунул кувшин мне прямо под нос, едва не коснувшись им моего лица.

Я осторожно принюхалась. Жидкость внутри пахла отвратительно странно, сложной смесью застоявшейся болотной тины, смеси горьких, незнакомых мне трав и чего-то неуловимо, приторно сладкого, похожего на запах гниющих под южным солнцем фруктов. А была не была. В моем нынешнем положении выбирать не приходилось. Я решительно забрала глиняную емкость из его рук, пока так и буду называть его конечности, с четырьмя длинными, суставчатыми пальцами и, зажмурившись, приложилась к шершавому горлышку. Даже если это какой-нибудь неизвестный науке, экзотический и смертельный яд, мне он, скорее всего, будет не особенно страшен. Мой организм, натренированный на десятках сильнейших ядов моего мира, обязан справиться с большинством известных форм отравы. Да и какой, в конце концов, резон им травить нас сейчас, после того как они притащили нас в это странное каменное сооружение, больше похожее на подземный загон для крупного рогатого скота? Значит, для чего-то мы им все-таки нужны, по крайней мере, в ближайшей перспективе.

Я сделала глубокий, судорожный глоток. Напиток оказался той еще непередаваемой гадостью, хуже самого мерзкого и дешевого пойла, что подавали в портовых кабаках во время шторма. Он был горьким, вязким, маслянистым и оставлял на языке и небе противное, саднящее, долго не проходящее послевкусие. Я с огромным трудом подавила рвотный позыв и заставила себя проглотить эту мерзкую субстанцию, чувствуя, как она проваливается в желудок.

— Не глупый самка, — услышала я неожиданно довольное высказывание от своего наблюдателя и от неожиданности чуть не поперхнулась последними, самыми горькими каплями. — Да, да… проживешь, может быть, немного дольше остальных… ха-и-ха-и-ха… — Звук, который он издал, походил на скрежет ржавого металла о камень, и я далеко не сразу осознала, что это не предсмертный хрип, а смех.

Боги, куда же нас занесло? В мир, где чешуйчатые ящеры смеются над возможностью чьей-то скорой и мучительной смерти?

— Где мы? — резко прервала я его жуткое веселье, и мой собственный голос, хриплый, сорванный и тихий, прозвучал в этом огромном каменном мешке неожиданно громко и властно. Услышав мой вопрос, существо тут же осеклось и замолчало, подавившись своим собственным смехом, и испуганно уставилось на меня с еще большим изумлением. Его и без того огромные глаза, казалось, стали еще больше, заняв уже половину лица. — Ты что, глухой? Я задала тебе простой вопрос: куда мы попали? Что это за мир?

— Как ты можешь говорить на священном языке рептилоидов? — проигнорировав мой вопрос, прошептал он, и в его голосе зазвучал почти священный, суеверный ужас пополам с благоговением. — Этого не может быть! Никто из иномирцев не может!

— Где мы? — повторила я, не сдаваясь и чеканя каждое слово, как удары боевого молота. Раз он так бурно реагирует на звук моего голоса, значит, со слухом у него полный порядок.

— Вы на Нурани, — сдавленно выдохнул он, все еще глядя на меня как на привидение из древних легенд. — В вечной империи Дрэморэ. Идет десятый оборот правления великой династии Кунтрапинарис. Здесь много, очень много таких, как вы… немытых иномирцев… и еще больше других, местных… но никто, запомни, никто и никогда из чужаков не может знать наш язык. Амулеты-переводчики здесь не работают, ваша магия бессильна… Как ты можешь говорить?

Вот пристал, а. Ну понимаю я их язык, и что с того, какая им разница? У меня вообще много скрытых талантов, которых я сама до конца не понимаю, и этот далеко не самый впечатляющий.

— Тебя как зовут? — резко сменила я тему, понимая, что на его вопрос у меня нет ни одного вразумительного ответа, а тратить время на пустую болтовню сейчас непозволительно.

— Роб, — прошелестел он, моментально опуская свою плоскую голову и уставляясь взглядом в песок. — Но тебе не нужно этого знать, чужая самка. Уже завтра… завтра вас всех убьют. Всех до единого. Такова воля императора.

Замечательная новость, просто бальзам на мои израненные, вымотанные нервы. Просто замечательная.

— Казнят? — поинтересовалась я упавшим голосом, стараясь сохранять ледяное, непроницаемое спокойствие на лице.

— Не-е-ет, — медленно покачал своей чешуйчатой, сплюснутой головой рептилоид по имени Роб. — Вы будете драться насмерть на Великой Арене. Вас всех убьют Претенденты императора Жариусана. Это великая честь для любого иномирца — умереть на Арене во славу династии Кунтрапинарис, под рев толпы.

Еще лучше. Просто великолепно. Мало нам было сбоя портала, так теперь мы, оказывается, еще и гладиаторы в мире чешуйчатых безумцев, и наш дебют назначен на завтра.

Кстати, об оружии. Я быстро, но методично, не делая лишних движений, осмотрела и ощупала себя. Кинжалов, которые были надежно спрятаны в специальных кармашках в голенищах моих сапог, я не обнаружила, собственно, как и самих сапог. Моих личных вещей, поясной сумки с набором артефактов — тоже не было и следа. Возможно, они просто затерялись во времени и пространстве при том нестабильном, искаженном переходе, но я больше склонялась к практичной мысли, что все это было аккуратно присвоено рептилоидами еще до того, как нас бесчувственными скинули в эту яму. Больше всего мне было нестерпимо жаль моего уникального невидимого пояса, подарка отца, напичканного редкими, древними артефактами и смертельными сюрпризами для врагов. Его тоже не оказалось на привычном месте. Это была очень серьезная, ничем невосполнимая потеря. Однако никто не догадался залесть под мою широкую и свободную юбку, и то хорошо…

Я хотела было задать этому Робу еще пару наводящих вопросов о том, кто именно такие эти хваленые «Претенденты» и нельзя ли их как-нибудь хитро подкупить, запугать или незаметно убить до начала боя, но услышала приглушенный, сдавленный стон. Мои товарищи по несчастью начали наконец приходить в себя, и это было сейчас в тысячу раз важнее любой тактической разведки.

— Роб, у тебя есть еще немного этой волшебной вонючей жидкости? — быстро спросила я, кивая на опустевший кувшин в моих руках. Он просто неопределенно махнул своей тонкой рукой куда-то в темноту, где, как я теперь разглядела, у стены действительно стояли в ряд еще три точно таких же пузатых глиняных сосуда.

В первую очередь я кинулась к Вонаку. Оборотень лежал на боку, тяжело, со свистом дыша, и его мощная грудная клетка ходила ходуном. Я приподняла его тяжелую голову и буквально влила в него половину содержимого кувшина. Бруно уже начал шевелиться сам, и я, поднеся ему сосуд, просто рявкнула, чтобы он пил. Легат, все еще не пришедший в себя до конца и сильно дезориентированный, подчинился машинально, не задавая лишних вопросов. Никто из них поначалу даже не обратил внимания на сидящего в углу и наблюдавшего за нами Роба.

Когда у парней более или менее появилась ясность в глазах, они странно и удивленно уставились на меня.

— Бруно, Вонак, проверьте, что из оружия и снаряжения у вас осталось, —скомандовала я, поднимаясь на ноги.

Парни выглядели, мягко говоря, неважно: они еще не до конца пришли в себя, двигались заторможенно и имели крайне потрепанный, помятый вид. Я же, пользуясь заминкой, решила осмотреть и себя. Одежда была на месте, хоть и изрядно испачканная. Я машинально провела ладонями по волосам, убирая с лица спутанные пряди, и замерла. Пряди были длинными, непривычно длинными, и в тусклом свете подземелья я заметила то, чего раньше никогда не видела в отражении. Фиолетовый отлив. Мой взгляд метнулся к рукам — кожа была бледнее обычного, а ногти отросли сильнее, чем им полагалось за время нашего перехода. Моя маскировка слетела. Полностью.

Я взглянула на Вонака и Бруно. В их взглядах читалось не узнавание, а холодная, оценивающая настороженность, какую профессионалы проявляют к незнакомому, потенциально опасному фактору. Я видела, как напряглись плечи Вонака, как рука Бруно инстинктивно легла на бедро, где обычно висел меч. Они не знали, кто я.

— Араш? — наконец произнес Бруно, и его голос прозвучал как вопрос, полный сомнения.

— Я, — коротко ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Маскировка слетела при переходе. Это моя настоящая внешность. Не советую к ней привыкать, но пока придется потерпеть.

Повисла долгая, напряженная пауза. Я буквально видела, как в их головах щелкают шестеренки, сопоставляя голос, манеру речи, осанку, этот знакомый командный тон — с совершенно чужим, незнакомым лицом. Первым отмер Вонак. Он шумно выдохнул, хрустнул шеей, разминая затекшие мышцы, и хмыкнул.

— Ну и видок у тебя, командир, — только и произнес он, и по его голосу я поняла, что проверка пройдена. Бруно кивнул следом, и напряжение, висевшее в воздухе, начало спадать.

— Оружие? — повторила я свой вопрос, возвращая разговор в практическое русло.

Как и следовало ожидать, из всего нашего арсенала уцелели только мои парные клинки. Обожаю свою параноидальную привычку носить платья и непоколебимую, глубочайшую убежденность всех мужчин во всех известных мирах, что у приличной, опасной дамы под юбкой может быть только одно. И это «одно» — явно не пара острейших клинков из чистейшей дамарийской стали.