Глава 15. Шепот старых богов

Прошла неделя после битвы. Семь долгих дней и ночей, которые Игорь провел в странном подвешенном состоянии между сном и явью, где границы реальности расплывались, а время текло вязко, как густой мед. Он приходил в себя лишь в душной полуземлянке знахаря, у постели Ратибора, где время измерялось не солнцем и луной, а хрипами в груди ученика, частотой его прерывистого дыхания и горьковатым запахом сменяемых травяных компрессов.

И вот, на восьмое утро, когда первые лучи солнца пробились в дымовое отверстие, осветив пылинки, танцующие в воздухе, случилось чудо. Ратибор открыл глаза. Стеклянные, мутные от долгой боли и изнурительной лихорадки, но осознанные. Его первый взгляд был полон глухого недоумения, второй — немого ужаса при попытке пошевелиться, а третий, упав на Игоря, сидевшего в изголовье на скрипучем обрубке дерева, — безмерного, щемящего облегчения.

— Учитель… — прошептал он, и его голос был тих и хрипл, как шелест сухих листьев. Но для Игоря это был самый прекрасный и долгожданный звук, который он слышал за все время своего пребывания в этом суровом мире.

Кризис миновал. Знахарь Чурила, перевязав рану свежими травами, мутно пробормотал: «Кости срастаются, душа возвращается. Боги милостивы». Ратибор будет жить. Возможно, хромым, со шрамом, который останется на всю жизнь, как немой укор Игорю, но — живым.

В тот же вечер, впервые за много дней, Игорь поднялся на стену. Его душа, измотанная бессонными ночами и грузом ответственности, жаждала одиночества, глотка чистого, холодного воздуха и того чувства высоты, которое позволяло обрести хоть какую-то перспективу. Он стоял на новой, мощной башне, достроенной уже после битвы по его же чертежам, и смотрел на Гнездо, раскинувшееся у его ног в вечерних сумерках.

Город изменился. Не физически — все те же бревенчатые срубы, та же колеястая грязь на улицах, те же задымленные крыши. Но изменилась его аура, сама его душа. Исчезла прежняя, давящая атмосфера страха и неуверенности, витавшая здесь еще недавно. Теперь в воздухе царило спокойное, почти деловое оживление. Люди, завидев его высокую фигуру на стене, не шарахались в сторону, как от прокаженного, а почтительно кивали, а некоторые даже осеняли себя крестным знамением. Дети, игравшие у частокола, указывали на него пальцами и что-то возбужденно и гордо шептали друг другу.

У него теперь был статус. Официальный — верховный советник конунга, обладающий властью и голосом в совете. Неофициальный — герой, чья хитрость спасла всех от неминуемой гибели. У него был выздоравливающий ученик, ставший за время его добровольного заточения в знахарской избе почти что сыном. У него было уважение родичей — и страшное, недремлющее внимание могущественного врага где-то далеко на юге, в хазарских степях. И у него была тяжелая, ревнивая зависть правителя, который держал его теперь на коротком, хоть и позолоченном, поводке.

Он поднял голову к небу. Над ним, как и в первую ночь, раскинулся тот самый черный, бездонный бархат, усыпанный незнакомыми, холодными звездами. Тот самый, под которым он очнулся в траве, одинокий, перепуганный и абсолютно беспомощный. Но теперь эти звезды были другими. Они были *его* звездами. Он провел долгие ночи, сверяясь по ним, вычисляя широту, отмечая смещение. Он нашел под ними свое место, свою новую точку отсчета.

Он был больше не Игорь Стрельцов, инженер-нефтяник, занесенный сюда слепым случаем или чьей-то злой волей. Он был Ингорь. Ведающий. Неотъемлемая, пусть и болезненно вживленная, часть этого мира. Со всеми его жестокими победами, горькими потерями, невыплаченными долгами и смертельными врагами.

Он глубоко вздохнул, и в его груди, рядом с вечной, ноющей тоской по утраченному дому, зародилось новое, странное и властное чувство — чувство ответственности. За этих людей, смотрящих на него снизу с надеждой. За эти бревенчатые стены, ставшие ему крепостью. За будущее, которое он теперь был обязан строить, рискуя и ошибаясь.

Его размышления прервал торопливый, нервный топот ног по крутой лестнице башни. Это был один из молодых подручных Ратибора, парень по имени Лука, с широко раскрытыми, испуганными глазами.

— Ведающий! — выдохнул он, запыхавшись и хватая ртом воздух. — Там… к тебе… пришли…

— Успокойся, выдохни, — строго, но без злобы сказал Игорь, привыкая к тону командира. — Кто пришел?

Парень сглотнул, пытаясь перевести дух.

— Жрец… тот самый, с юга, Перунов, с которым у тебя были… разногласия у колодца. Помнишь? Он здесь. В городе. Стоит посреди площади и… требует тебя. Спрашивает Ингоря-ведающего.

Воздух вокруг Игоря как будто сгустился и похолодел, словно перед грозой. Он медленно, очень медленно повернулся от звездного неба к внутреннему пространству Гнезда, к темному пятну площади, которое он мог разглядеть внизу между крышами. Его лицо, всего мгновение назад бывшее отрешенным и задумчивым, стало каменным, все мускулы напряглись. Все старые враги возвращались, словно по какому-то зловещему сигналу. Хазарский воевода Авиях объявил охоту с юга. И вот теперь, с того же юга, пришел другой, не менее опасный враг — враг, чье оружие было не в стали клинка, а в слове, вере и в слепой ярости толпы.

Он посмотрел на гонца, и его взгляд был тяжел и спокоен.

— Один?

— Нет… — Лука снова сглотнул, — с ним несколько человек. Из его селения, что в лесу. Смотрят… зло. И народ уже сбегается, смотрят, шепчутся.

Игорь кивнул, ощущая знакомое холодное спокойствие, нисходившее на него в моменты кризиса. Он больше не удивлялся. Это была его новая, неприкрытая реальность. Реальность, в которой за каждую одержанную победу, за каждый шаг вперед приходилось платить новой, неожиданной угрозой. Политикой, религией, завистью.

— Хорошо, — тихо, но четко сказал он. — Иду.

Он спустился с башни, чтобы встретить лицом к лицу свое прошлое. И понять, в какую именно форму это прошлое решило воплотиться в его сложном, опасном и таком хрупком настоящем.

*** ******

Он пришел в Гнездо не как победитель, не как проситель, а как тень. Тонкий, высохший, облаченный в выцветшую черную рубаху, жрец по имени Стрибог (Игорь узнал его имя позже) появился на улицах города на рассвете, когда туман еще цеплялся за остроконечные крыши полуземлянок. Он ступал бесшумно, его кожаный посох не стучал по земле, а лишь мягко увязал в грязи. С ним были трое — двое молодых, туповатых детин с фанатичным блеском в глазах и старуха с лицом, похожим на сморщенное яблоко, чей взгляд, казалось, видел не людей, а только духов и знамения.

Они не пошли к Рёрику или Хергриру. Они растворились в славянских «концах», среди своих, как вода в сухой земле. И началась их работа. Тихая, ядовитая, как протекающая крыша, подтачивающая стропила изнутри.

Игорь впервые почувствовал неладное, когда зашел в кузницу к Булату. Воздух здесь, обычно наполненный гулом работы, звоном металла и бранью, был непривычно напряженным. Несколько ремесленников стояли в стороне, перешептываясь, и замолкали, едва завидев его. Булат сидел на наковальне, сжимая в своих могучих, покрытых ожогами руках обломок топорища, к которому все еще была прикручена стальная головка. Его лицо, обычно красное от жара, было землистым и мрачным.

— В чем дело? — спросил Игорь, подходя ближе. — Почему не работаете?

Булат молча протянул ему обломок. Срез был неровным, волокнистым, будто дерево не перерубили, а переломили с нечеловеческой силой.

— Сломалось. На заготовке дров. Еле успел отскочить, чуть не раскроил себе ногу.

— Брак, — пожал плечами Игорь, хотя внутри у него что-то екнуло. — Такое бывает. Пересушенная древесина, скрытый сучок. Перекуем.

— Третий за неделю, — угрюмо сказал Булат, не поднимая глаз. — И все — из новой стали, что по твоему, ведающий, способу варим. Та, что по-старому, в горне, держит. А эта… ломается. Будто кто сглаз на нее навел.

Игорь нахмурился, проводя пальцами по шершавому излому. Совпадение? Возможно. Но в его новом мире, где реальность постоянно проверяла его на прочность, совпадениям места не было. Это был первый, едва слышный шепоток, ползущий из темных углов.

Позже, когда он с Ратибором (тот уже мог передвигаться, хромая и опираясь на толстую дубовую палку) шел по главной улице, они стали свидетелями красноречивой сцены у колодца. Молодая женщина с ребенком на руках что-то горячо и испуганно доказывала соседке, понизив голос до страстного шепота:

— …а Малуша сказывала, что с тех самых пор, как он свою железную башню поставил, молоко у коровы прокисло! С утра надой — к вечеру уже горькое! И дожди пошли не в срок, не к добру это! Это Перун гневается, что железо в землю-матушку вбивают, свято место оскверняют!

— Тише ты, дура, — озираясь по сторонам, шикала на нее соседка, но в ее собственных глазах читалось то же самое, липкое, беспокойство. — Мало ли что…

Ратибор, бледный от болезни и теперь еще и от накатившей злости, попытался было что-то крикнуть женщинам, но Игорь сжал ему плечо.

— Не стоит. Словами тут не поможешь. Ты только лишнее внимание привлечешь.

Слухи ползли, как зараза, поражая в первую очередь самых впечатлительных и суеверных. Они были разными, но суть сводилась к одному: все беды — от чужака-колдуна. Засуха сменилась ливнями? Гнев богов на осквернение земли. Сломался топор? Боги отвернулись от новой стали. Даже недавняя победа над хазарами трактовалась иначе, с ядовитой изощренностью: «Он нас от одних врагов спас, но навлек гнев старых богов! Теперь мы все умрем от мора или голода! Лучше уж хазарская дань, чем гнев Перуна!»

Игорь видел, как на него косятся не только старики, доживающие свой век у печек, но и некоторые молодые ремесленники, те, кто не работал с ним напрямую и не видел результата его трудов. Страх перед неведомым, перед гневом богов, был сильнее логики и благодарности за спасение. Этот страх был древним, как сами холмы, и Стрибог умело играл на его струнах.

Вершиной всего стало «знамение». На краю словенского конца, у старого, могучего дуба, которому поклонялись местные испокон веков, кто-то ночью привязал тушу дохлого ягненка. И на грубой коре дуба углем было начертано кривыми, поспешными буквами: «ЧУЖОЙ УЙДЕТ — ЖИЗНЬ ВЕРНЕТСЯ».

Когда Игорь, предупрежденный тем же Лукой, пришел туда, его уже ждала небольшая, но злобно настроенная толпа. Человек двадцать — в основном женщины, старики и несколько угрюмых парней. Во главе ее стоял Стрибог. Его тощая фигура казалась выше в лучах утреннего солнца, а черные глаза-угольки горели холодным торжеством.

— Видишь, осквернитель? — его голос был негромким, хриплым шепотом, но его слышали все в наступившей тишине. — Земля отторгает тебя. Духи рек и лесов не принимают твоего железа, твоих каменных яиц, что ты в ее чрево закапываешь. Уйди, пока не навлек на этих людей окончательную погибель. Унеси с собой свою дьявольскую мудрость!

Игорь стоял, чувствуя на себе десятки взглядов — от открытой ненависти до суеверного страха. Он видел, как даже некоторые из тех, кто недавно качал его на руках и славил как героя, теперь отводили глаза, не в силах противостоять древнему, первобытному ужасу. Он был героем, пока вел их к победе над видимым врагом. Но стоило появиться призраку голода, мора или неурожая, как герой легко превращался в козла отпущения, в громоотвод для божественного гнева.

Он не стал спорить с жрецом. Не стал доказывать, что ягненок мог умереть своей смертью от кокцидиоза, а надпись сделать любой невежественный пастух. Он знал — разум бессилен против веры, особенно против веры, замешанной на страхе. Он просто повернулся и молча пошел прочь, оставив Стрибога торжествовать перед его запуганной паствой.

Шепот старых богов, искусно направляемый жрецом, делал свое дело. Почва под ногами Игоря, еще недавно такая твердая и надежная после военной победы, начала превращаться в зыбкую, засасывающую трясину. И он понимал — это только начало. Стрибог не ограничится слухами и падалью на деревьях. Он пришел за своим реваншем, за возвращением утраченного влияния. И его оружие — вера и страх — было куда опаснее любого хазарского клинка.

*** ******

Вышата сидел в своей просторной, но мрачной горнице, и каждая скрипучая половица, каждый доносящийся с улицы звук казались ему свидетельством его уходящей власти. Раньше его слово в словенском «конце» было законом, не требующим обсуждения. Люди слушались беспрекословно, советовались по каждому пустяку, приносили дары — от туши свежезабитого кабана до глиняных кувшинов с медом. А теперь? Теперь они шептались по углам, замолкая при его появлении, а их взгляды, полные нового, непонятного ему света, все чаще устремлялись в сторону княжей гридницы, где обосновался этот… *ведающий*. Этот выскочка в пестрых, чужеземных портах, чьи хитрые механизмы и новая сталь затмили в их глазах вековую мудрость предков и незыблемый авторитет старейшины.

Дверь в горницу отворилась без стука, впустив долговязую, сухопарую фигуру. Стрибог вошел, словно принеся с собой запах ночных костров, сухих трав и холодной земли. Его черная, выцветшая одежда сливалась с тенями в углу, делая его похожим на ожившее изваяние.

— Мир твоему дому, старейшина, — проскрипел жрец, но в его гортанном приветствии не было ни капли истинного мира, ни тени почтения.

— Чего пришел, жрец? — буркнул Вышата, не удостаивая гостя даже взглядом и не предлагая сесть. — Принес новые вести о гневе богов? Или, может, новое знамение нашел на помойке?

— Я принес весть о твоей уходящей власти, Вышата, — холодно, словно обтачивая каждое слово, парировал Стрибог. — Смотри вокруг глазами, не ослепленными гордыней. Твои люди идут уже не к тебе. Они идут к *нему*. К чужаку. За советом, за диковинной сталью, за обещанием сытой жизни, которую он рисует в их воображении. А что ты можешь им предложить сейчас? Старые обычаи, которые они начинают забывать? Молитвы, которые, как им кажется, не помогли против хазар? Они уже забывают тропинку к капищу, но хорошо помнят дорогу к его кузнице.

Вышата сжал свои старческие, покрытые темными пятнами кулаки на резных дубовых подлокотках кресла. Каждое слово жреца, отточенное и ядовитое, било в самую больную точку, в глухую, тлеющую злобу.

— Он принес им победу, — скрипя зубами, с трудом выдавил старейшина. — Они его благодарят. Это пройдет.

— Победа? — Стрибог усмехнулся, и звук этот был похож на шелест ядовитой змеи в сухой траве. — А кто заплатит за эту победу, Вышата? Мы уже платим! Неурожай грядет, я чую это костьми! Скот мелеет и дохнет! Это расплата за осквернение земли, за железо, вбитое в ее живое тело! И когда придет голод, они придут не к нему, чужаку. Они придут к тебе, старейшина. С одним-единственным вопросом: почему ты допустил это? Почему не защитил их, не уберег от гнева богов?

Жрец сделал бесшумный шаг вперед, его горящие, как у ночной птицы, глаза впились в Вышуту.

— Твой авторитет тает, как весенний снег под солнцем. Верни его. Верни людям веру в старых богов, в мудрость обычаев предков. Изгони осквернителя — и они снова, как стадо, пойдут за тобой, своим пастухом. Я дам тебе для этого… все необходимое. Слова, знамения, волю народа.

Вышата молчал, его взгляд уставился в закопченную стену, где висели пожелтевшие от времени знамена. Он ненавидел Игоря лютой, глухой ненавистью. Ненавидел его спокойную, незыблемую уверенность, его непонятные знания, его растущее, как на дрожжах, влияние. Но старый инстинкт самосохранения и политическая осторожность еще шевелились в нем. Игорь был под прямой защитой Рёрика, был его «советником».

— Рёрик… — начал он нерешительно. — Конунг ценит его…

— Рёрик — конунг, — резко, как удар ножом, перебил Стрибог. — Его дело — война и дань. А вера… вера и души людей — это наше дело. Твое и мое. Он не станет лезть в дела богов, рискуя своим троном. Если народ, его же собственный народ, потребует изгнания колдуна, Рёрик не станет ему перечить. Не для того он власть собирал. Сила народа, направленная в нужное русло, — вот что важно. А я могу эту силу… — он сделал выразительную паузу, — …направить. В нужное для нас русло.

Вышата долго смотрел в пустоту, его кривые, узловатые пальцы нервно барабанили по дубу. Древний, животный страх потерять власть, статус, уважение — все, что копил годами, — медленно, но верно перевесил голос рассудка и осторожности. Он медленно, будто камень с горы, кивнул.

— Делай, что должен, жрец. Я… не буду мешать. Но помни — я ничего не знаю. Мои руки чисты.

Стрибог склонил голову в подобии почтительного поклона, на его тонких, бескровных губах застыла едва заметная, но победоносная улыбка. Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив в горнице лишь запах сухих трав и тяжелый осадок заговора.

*** *** ***

Слухи о тайной встрече, как и любая крамола в тесном мире Гнезда, быстро достигли ушей Добрыни. Старейшина кривичей, человек вечно метущийся, трусоватый и больше всего на свете боявшийся резких перемен, пришел в настоящий ужас. Он ясно видел, к чему ведет эта опасная игра Вышаты и мрачного жреца — к расколу, к смуте, к междоусобице прямо внутри стен. А в смуте, как он хорошо знал, первыми горят именно такие, как он, — не воины, не фанатики, а осторожные политики.

Он, запыхавшись, помчался к усадьбе Хергрира, застал того в просторном срубе за нехитрой работой — варяг тщательно натирал свой доспех гусиным жиром, чтобы сталь не ржавела.

— Хергрир! Беда, я тебе говорю, настоящая беда! — залепетал Добрыня, едва переступая порог и не помня себя от страха. — Вышата и этот жрец, Стрибог, сговариваются! Прямо у всех на глазах! Против ведающего! Они народ натравливают, слухи ядовитые пускают!

Хергрир не отрываясь от своего занятия, ровными, выверенными движениями проводил промасленной тряпицей по стальной кирасе.

— И? — спокойно бросил он, не глядя на старейшину.

— Да как же «и»?! — всплеснул руками Добрыня, его пухлое лицо покраснело. — Они же смуту затевают, раскол! Надо что-то делать! Ты же дружинник, ты авторитет! Скажи им пару ласковых, вразуми!

Хергрир наконец поднял на него свой тяжелый, спокойный взгляд.

— Слушай, Добрыня, и вникни хорошенько. Я — воин Рёрика. Мое дело, моя клятва — защищать стены от врагов внешних. А это… — он мотнул головой в сторону города, за стенами которого слышался гул повседневной жизни, — …это их вера. Их боги. Их внутренний суд. Если они, всем миром, решат, что их боги гневаются на твоего ведающего, я не могу встать с мечом посреди площади и сказать им: «Ваши боги — ерунда, слушайтесь лучше его». Понял? Я не могу и не буду вмешиваться в их веру. Не моя это стезя.

— Но они же его, в конце концов, на куски порвут! Или на костре сожгут! — взвизгнул Добрыня, теряя последние остатки самообладания.

— Может, и порвут, — равнодушно пожал могучими плечами Хергрир, возвращаясь к чистке доспеха. — Может, и сожгут. Если их боги через своего жреца так велят. А может, и нет. Не мое дело это решать. Мое дело — чтобы в Гнездо не прорвался враг с мечом. А все, что творится внутри этих стен… это дело самого Рёрика и воли самих горожан. Ступай, Добрыня, не отвлекай меня.

Добрыня стоял, разинув от изумления и ужаса рот, окончательно понимая, что не найдет здесь ни поддержки, ни сочувствия. Хергрир был прост и прямолинеен, как удар его боевого топора. Его мир делился на четкие категории: свои и чужие, враг за стеной и друг внутри нее. Боги, вера, идеология — все это было для него слишком сложными и не стоящими внимания категориями.

Поняв, что ничего не добьется, Добрыня, бормоча что-то бессвязное под нос, поспешно ретировался. Он бежал по грязной улице, озираясь по сторонам, и ему повсюду чудился заговор — в каждом взгляде, в каждом приглушенном разговоре. Союз жреца и старейшины, двух самых влиятельных сил в словенской общине, был заключен. А значит, буря, собиравшаяся над головой Игоря, была уже не просто собранием слухов и шепотков. Она обретала плоть, кровь и решительную волю. И самым страшным в этой надвигающейся буре было равнодушие и невмешательство тех, кто обладал реальной силой и мог бы его защитить.