Глава 16. Обвинение

Сходка собралась на главной площади у подножия капища в предвечерних сумерках. Не по приказу Рёрика, не по велению старейшин — стихийно, по зову Стрибога, разнесшемуся по всем концам Гнезда, как набатный звон. Народ собрался густой, тревожной массой — ремесленники с закопченными лицами, женщины с испуганно блестящими глазами, старики, опирающиеся на палки. Воздух был густым и тяжелым, им было трудно дышать. В нем витало ожидание кровавой развязки, пахнущее страхом, потом и смолой будущих очистительных костров.

Игорь пришел по собственному желанию, не дожидаясь, когда за ним придут. Он стоял в стороне, на краю площади, опираясь на прочный дубовый посох Ратибора — ученик, бледный и еще слабый, с перевязанным плечом, не отходил от него ни на шаг, его глаза горели лихорадочным огнем. Рядом с ними молчаливой, грозной скалой стоял Булат, его закопченное от постоянной работы у горна лицо было мрачным, а в руках он сжимал тяжелый молот, как бы готовый стать последним аргументом. Но большинство собравшихся смотрело на Игоря не с поддержкой, а с опаской и отчуждением, словно он был прокаженным, несущим заразу.

Стрибог взошел на импровизированное возвышение — большой, поросший серым мхом валун у подножия дубового идола Перуна, чье ликое, свирепое лицо с инкрустированными серебром глазами смотрело на собравшихся. Черная фигура жреца на фоне древнего божества выглядела зловеще и архаично, словно сама тень языческого прошлого сошла на землю.

— Люди Гнезда! Родичи! — его голос, обычно хриплый и негромкий, теперь звенел странной металлической силой, легко разносясь над притихшей толпой. — Смотрите! — он резко, как бросок копья, протянул костлявую, бледную руку в сторону Игоря. — Внемлите сердцем и душой! Смотрите на того, кто принес в наш дом, под сень наших священных стен, все беды, что обрушились на наши головы!

Толпа загудела, как встревоженный улей, сотни глаз — испуганных, злых, растерянных — устремились на Игоря, словно впервые видя его.

— Он пришел из ниоткуда! Из небытия! В одеждах, каких честные люди не носят! Он говорит с огнем, зажигая его в своей ладони! Он заставляет бездушный камень плакать сталью! Разве это дела человеческие? Нет! Это чары! Колдовство! Чернокнижие, почерпнутое из самых темных глубин Нави!

— Он навлек гнев богов! — властно, входя в раж, подхватил с другого края Вышата, его старческий, но еще крепкий голос вторил жрецу, усиливая общее впечатление. — Вспомните! Засуха, что мучила нас, сменилась потопами, смывающими посевы! Скот болеет и дохнет без видимой причины! Земля-матушка отказывается родить! Его железные чудища, его башни и колья осквернили наши поля, прогневали духов земли!

— Он победил хазаров не доблестью и силой, а темным колдовством! — визгливо, точно по сигналу, крикнул кто-то из толпы, явно подученный Стрибогом. — И теперь их лютый воевода, посрамленный чарами, насылает на нас ответные проклятия! Мы будем платить за его победу своими жизнями!

Ропот нарастал, превращаясь в гулкий, зловещий гул неодобрения и страха. Семена, умело посеянные жрецом, давали обильные и ядовитые всходы. Люди, еще недавно качавшие Игоря на руках и славившие его имя, теперь смотрели на него как на источник всех своих бед — реальных и вымышленных. Это был древний, первобытный рефлекс — найти виноватого в своих несчастьях и ритуально уничтожить его, чтобы вернуть миропорядок.

— Он осквернитель! Чародей! Приспешник темных сил! — заключил Стрибог, и в его глубоко посаженных глазах горел неприкрытый триумф. — Пока он дышит одним с нами воздухом, пока его нога попирает нашу землю, боги не простят нас! Нас ждут мор, голод и окончательная гибель! Справедливость должна восторжествовать!

Толпа взревела, подстегнутая его словами. Отдельные крики слились в единый, кровожадный хор: «Сжечь его!», «Изгнать прочь!», «Да свершится воля Перуна!», «Очистим землю!»

Игорь стоял, не двигаясь, вцепившись в посох так, что костяшки пальцев побелели, его лицо было непроницаемой каменной маской, за которой скрывалась леденящая душу ясность. Он видел, как работает отлаженный механизм массовой истерии, знакомый ему по учебникам истории. Логика, разум, факты — все это было бессильно против этой древней, слепой стихии.

И тут, словно из ниоткуда, на краю площади появилась высокая и прямая фигура Рёрика. Он не спеша, с холодным достоинством прошел сквозь толпу, которая почтительно, со страхом расступилась перед ним, образуя живой коридор, и тяжелой поступью поднялся на валун рядом со Стрибогом. Его появление внесло напряженную, звенящую паузу. Даже Стрибог слегка отступил, уступая ему центральное место.

— Вы слышали обвинения, люди Гнезда, — голос Рёрика был ровным, глуховатым, без тени эмоций, но каждое слово падало в гробовую тишину, как камень в воду. — Вы слышали и доводы, и страхи, что гложут ваши души. — Его тяжелый, изучающий взгляд медленно скользнул по бледному, но непокорному лицу Игоря, затем обвел замершую толпу. — Этот человек, назвавшийся Ингорем, принес нам великую победу, какой мы не знали годами. Но также принес и раздор, и сомнения в ваши сердца. Я — ваш конунг. Моя первая и единственная задача — хранить мир и порядок в Гнезде. Я не могу игнорировать голос столь многих моих людей. Но и не могу казнить человека, не дав ему возможности доказать свою правоту перед лицом богов и людей.

Он сделал театральную паузу, и в его глазах читалась не искренняя вера в богов, а холодный, безжалостный политический расчет.

— Есть старый обычай, данный нам предками. Когда вина неочевидна, а гнев богов велик и требует утоления, боги сами укажут правого. Судилище. Испытание огнем, чистым и беспристрастным.

По толпе прошел одобрительный, жадный гул. Стрибог, стараясь скрыть довольную ухмылку, торжественно кивнул, как бы подтверждая мудрость решения.

— Пусть обвиняемый пройдет между двух костров, — продолжил Рёрик, его слова обретали вес закона. — Если боги примут его, если священное пламя признает его чистым и не коснется его плоти — он невиновен. Его сила — от светлых богов, а не от темных духов. Он останется с нами, и слово его будет по-прежнему весомо. Если же огонь покарает его, опалит его… значит, воля богов свершится, и мы очистимся от скверны.

Он посмотрел прямо на Игоря, и в этом взгляде не было ни капли сочувствия или надежды. Была лишь тяжелая, неумолимая логика власти, диктующая свои правила. Рёрик не мог открыто встать на сторону Игоря против воли разъяренного большинства, не пошатнув свой трон. Но он и не хотел его смерти, теряя ценный ресурс. Он давал ему шанс. Унизительный, смертельно опасный, построенный на диком суеверии, но шанс. Либо Игорь сгорит заживо, либо, чудесным образом пройдя через очищение огнем, его авторитет станет неоспоримым, освященным «волей богов», и… окончательно привязанным к фигуре Рёрика, даровавшему ему эту возможность. Это была ловушка с двумя выходами, и в любом из них Рёрик оставался в выигрыше, сохраняя и стабильность, и контроль.

Игорь встретил его взгляд, и между ними на мгновение пробежало полное взаимопонимание двух стратегов, оказавшихся по разные стороны баррикады. Он все понял. Его судьба, его жизнь снова стала разменной монетой в большой, жестокой игре за власть. Он видел неприкрытое торжество в глазах Стрибога, предвкушавшего свою победу. Видел ужас и отчаяние в широко раскрытых глазах Ратибора. И видел холодный, отстраненный расчет в глазах человека, который единственный мог бы его спасти простым приказом, но предпочел сохранить свою власть, спрятавшись за ширму «воли богов».

Он медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, выпрямился во весь рост, отбрасывая посох. У него не было выбора. Принять этот дикий, средневековый вызов — или быть растерзанным обезумевшей толпой здесь и сейчас, на этой самой площади.

На площади воцарилась гнетущая, звенящая тишина, в которой слышалось лишь потрескивание уже готовящихся для костров дров и тяжелое дыхание сотен людей. Приговор был вынесен. Исполнение было назначено на завтра, на восход солнца. Игорю оставалась лишь одна ночь, чтобы приготовиться к своему последнему испытанию.

*** ******

Его заперли в заброшенной полуземлянке на самой окраине словенского «конца» — не из жестокости, как уверяли все, а из «предосторожности», дабы «чары не осквернили сердце Гнезда». Дверь из грубых, неструганых досок охраняли два угрюмых дружинника Рёрика. Не враги, но и не друзья — просто безликие исполнители приказа, смотрящие сквозь него, как сквозь пустое место.

Игорь сидел на голых, скрипучих досках нар, прислонившись к холодной, промозглой бревенчатой стене, и смотрел в единственное закопченное окошко под самым потолком, в черную, беззвездную темень. Воздух в землянке был спертым и тяжелым, им было трудно дышать; он пах сырой глиной, прелой соломой и вековой плесенью, запахом тления и забвения.

*«Испытание огнем. Первобытный идиотизм. Лотерея со смертельным исходом, где ставка — собственная жизнь. Даже если ветер будет идеальным, даже если удастся пройти по самому краю, жар опалит кожу, испепелит одежду, выжжет легкие. В лучшем случае — чудовищные ожоги, пожизненное уродство и клеймо «выжившего колдуна», на котором можно ставить крест. В худшем… мучительная смерть на потеху толпе, жаждущей зрелища».*

Он сжал кулаки до боли, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Его рациональный, вышколенный наукой ум отказывался принимать правила этой дикой, бесчеловечной игры. Он мог с закрытыми глазами рассчитать нагрузку на стальную балку, мог предсказать поведение жидкости под давлением, мог спроектировать машину, но не мог доказать свою невиновность, пройдя сквозь стену слепого, яростного пламени. Это было абсолютное, тотальное безумие. Но это было безумие, в которое верили все вокруг — от конунга до последнего нищего. Логика, разум и инженерия оказались бессильны против слепой, фанатичной веры, против страха перед неведомым.

*«С ними нельзя спорить. Их нельзя переубедить словами. Их можно только… ошеломить. Поразить до глубины души. Заставить уверовать во что-то более сильное, более зрелищное и могущественное, чем их собственные деревянные боги. Пора заканчивать с полумерами, с попытками вписаться в их правила. Пора ставить последнюю, отчаянную ставку. Если уж играть в богов на этой арене… так играть по-крупному, по-настоящему».*

Он подошел к двери, прильнул к узкой щели между грубо отесанных досок, впуская внутрь струйку холодного ночного воздуха.

— Эй, — тихо, но отчетливо позвал он.

Один из стражников, молодой парень с простоватым лицом, наклонился, прислушиваясь.

— Чего тебе, колдун? На воду пожалуешься? Или духов своих ночных позвать хочешь? Не выйдет, приказано не слушать тебя.

— Мне нужен мой ученик. Ратибор. Передай ему. Как последнюю просьбу осужденного. Он поймет.

Стражник помялся, что-то невнятно пробормотал в ответ, но через некоторое время, сопровождаемый скрипом дверных петель, в землянку, хромая и тяжело опираясь на палку, вошел Ратибор. Его лицо в луче света от факела за спиной стражи было бледным как сама смерть, глаза — огромными и полными немого ужаса.

— Учитель… — голос Ратибора дрожал, срываясь на шепот. — Я… я пойду к конунгу! Я буду умолять его! Или… я пойду между костров вместо тебя! Я докажу им всем, что…

— Молчи, — резко, почти грубо оборвал его Игорь, хватая его за здоровое плечо и заставляя встретиться взглядом. — Ты не пойдешь никуда. Ты сделаешь для меня другое. Гораздо более важное. Слушай меня внимательно и запомни каждое слово.

Он наклонился к самому уху Ратибора, его шепот был едва слышен, но каждое слово было отчеканено, как стальная пластина.

— Ты найдешь Булата. И Хергрира. Скажешь им, что у меня есть личные вещи. Мой старый походный мешок, из той же ткани, что и моя одежда. Он спрятан под третьей от угла половицей в моем помещении в гриднице. В нем… лежат мои реликвии. Последнее, что связывало меня с моей прежней жизнью, с моим родом. Я хочу, чтобы они были со мной… перед концом. Пусть принесут его мне сюда. Как последнюю милость к осужденному. Ты понял меня? Дословно.

Ратибор смотрел на него с недоумением, смешанным с щемящей болью и тоской.

— Реликвии? Но, учитель, зачем… Разве это сейчас важно?

— Просто сделай, как я говорю! — в голосе Игоря впервые зазвучала настоящая, неукротимая сталь, заставившая юношу вздрогнуть. — Это мой последний приказ тебе как учителя. Понял? Не рассуждай. Исполни.

Ратибор, подавленный и сломленный, лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Понял, учитель, — прошептал он наконец.

— Иди. Сейчас же. И… — Игорь на мгновение замолчал, и в его глазах мелькнула тень чего-то, похожего на тепло, — …и не делай ничего глупого. Твоя жизнь только начинается. Живи ее. Помни это.

Когда Ратибор, отдавленный горем, ушел, скрывшись за тяжелой дверью, Игорь снова остался в гнетущем одиночестве. Он знал, что Булат и Хергрир не откажут ему в этой просьбе. Для них это была последняя, простая и человеческая просьба того, кто принес им славу, сталь и великую победу. Мешок принесут. А в нем, среди тряпья, запасных деталей и прочего хлама, аккуратно завернутые в промасленную кожу, лежали три небольших, туго набитых кожаных мешочка. В одном — мелкотолченый, как пыль, древесный уголь. Во втором — желтоватые, с резким запахом кристаллы серы, добытые им с огромным риском для жизни у жерл дальних гейзеров. В третьем — селитра, которую он по крупицам, украдкой вымывал и выпаривал из старого навоза. Все, что нужно для создания скромного, но впечатляющего фейерверка. Его тайный, последний козырь, который он собирал по крохам все это время, на случай абсолютно безвыходной ситуации, когда иного выбора уже не останется.

Текущая ситуация была именно такой — безвыходной.

Он не собирался смиренно идти между двух костров, уповая на волю ветра и «милость богов». Он собирался устроить представление, которое эти люди, их дети и внуки запомнят навсегда. Он собирался призвать своего «бога» — безличного, неумолимого бога физики и химии, законов термодинамики и окисления. И этот бог должен был заговорить на единственном языке, понятном всем — на языке грома, ослепительного огня и неоспоримой мощи.

Он сел обратно на жесткие нары, закрыл глаза, отрешившись от давящего мрака землянки. В голове, как на чертежной доске, он начал прокручивать план, рассчитывая каждую деталь. Нужен был подходящий сосуд. Прочный, ковкий, способный выдержать давление. Небольшой, чтобы спрятать. И надежный фитиль. Достаточно длинный, чтобы успеть отойти на безопасное расстояние.

За тонкими стенами землянки доносился приглушенный, но зловещий шум готовящегося к завтрашнему «празднику» города. Стучали топоры, сваливая в гигантские костры хворост и сухие бревна. Слышались возбужденные голоса, смешки, пьяные выкрики. Они готовились судить его их богом — богом огня и грозы.

А он, в своей темной, сырой клетке, готовился представить им своего.

Он улыбнулся в кромешной темноте — жесткой, безрадостной, почти оскаленной улыбкой обреченного волка. Завтра он либо станет новым богом в их глазах, либо умрет, превратившись в пепел и дым. Третьего пути, золотой середины, для него не существовало. Театр одного актера, где ставка — жизнь, начинался. И партитура для этого смертельного спектакля была написана не жрецами в их свитках, а великими умами его мира — Менделеевым, Нобелем и тысячами безвестных алхимиков и пороховых дел мастеров.