15 глава

Лера

Проснувшись утром, я оказалась припечатанная к телу Назара. Если бы он прижимался ко мне, то я бы поняла. Но то, что я сама забралась головой на его грудь, обняла, да ещё и ногу на него закинула, ни в какие ворота не лезло.

Тёпло его тела проникало сквозь ткань футболки, а размеренное дыхание отзывалось лёгкой вибрацией где‑то внутри, будто эхо, которое резонировало с ритмом моего сердца. Я притихла, стараясь ровно дышать и не выдать, что уже проснулась продолжая лежать на нём.

По ощущениям приятно — даже казалось, что я на своём месте и так и должно быть. Кожа чувствовала едва уловимый запах его тела. Под ухом отчётливо стучало его сердце — размеренно, надёжно, словно задавая какой‑то древний, первобытный такт.

Но тут же мысли о свободе и прошлом перебивают моё спокойное состояние. В груди защемило: противоречие между этим мгновением, таким естественным и тёплым, и той жизнью, к которой я привыкла — одинокой, независимой, выстроенной по собственным правилам. Я невольно сжала пальцы на его груди, а потом тут же расслабила их, пытаясь унять внутреннюю бурю.

Хотелось остаться вот так ещё хоть на минуту — без вопросов, без раздумий. Но разум уже включал тормоза, напоминая: всё это слишком непривычно, слишком… близко.

— Я чувствую, что ты не спишь, — сонный голос Назара выводит из кашеобразных мыслей, и я быстро отстраняюсь — по крайней мере, пытаюсь, но он успевает поймать меня в своих объятиях.

Тёпло его тела пробивается сквозь тонкую ткань футболки, а дыхание, чуть неровное после сна, щекочет висок. От неожиданности по спине пробегает волна мурашек — не неприятных, скорее сбивающих с толку.

— Пусти, — дёргаюсь и тут же затихаю.

Он всё равно не отпустит, а если буду дёргаться, станет только хуже. В груди нарастает странное напряжение — смесь раздражения и чего‑то ещё, неуловимого.

— Подумай, какой смысл сопротивляться, если твоё бессознательное само тянется ко мне, — даёт мне пищу для размышлений.

Его пальцы легко, почти невесомо скользят вдоль моей спины, и от этого простого прикосновения кожа будто становится тоньше, чувствительнее. Хочется одновременно оттолкнуть и прижаться ближе.

— Вот именно что бессознательное, а мне жить с тобой в сознании, оно не такое сговорчивое, — фыркаю сонно в ответ.

Закрыв глаза на мгновение, я представляю, как понежиться щекой о его плечо, прочувствовав под кожей рельеф мышц, вдохнуть поглубже его запах, чтобы он отпечатался где‑то внутри, стал частью памяти. Сердце сбивается с ритма, и я невольно задерживаю дыхание.

— Если ты оттаешь, тогда сознание будет на моей стороне, — продолжает он, и в голосе звучит лёгкая, почти незаметная улыбка.

Я чувствую, как его грудь чуть вздрагивает от тихого смеха, и это вибрационное тепло передаётся мне, растекаясь по венам.

В голове мелькает мысль: «А что, если и правда?..» — но я тут же отталкиваю её, стараясь сосредоточиться на том, чтобы не поддаваться этому странному, убаюкивающему теплу.

— Назар, я пришла! — раздаётся с порога неприятный звук, бьющий по нервам.

От резкого хлопка дверью я вздрагиваю, по спине пробегает холодок, а в груди сжимается тревожное предчувствие.

Я замерла, сердце застучало чаще, в ушах зашумело.

— Кто это? — тихо спросила я, едва шевеля пересохшими губами. Голос прозвучал едва слышно, будто чужой.

— Назар! — бесцеремонная девка уже влетела в комнату в поисках Назара.

Её каблуки громко стучат по полу, нарушая хрупкую тишину, которую я успела ощутить между хлопком двери и её криком.

Она замерла, рассматривая меня как диковинную зверушку. В её взгляде — смесь удивления, раздражения и нескрываемой неприязни.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица, кожа покрывается мурашками. Я попыталась отстраниться от Назара, но он продолжал держать меня. Его пальцы оказались тёплыми, почти обжигающими, а хватка — твёрдой, не оставляющей выбора.

— Я пришла, как и договаривались, — расстроенно проговорила она, и в её голосе зазвучали дрожащие нотки.

Она сжала кулаки, плечи слегка затряслись — видно, что она изо всех сил старается сдержать слёзы.

— Алина, прости, забыл написать вчера. Но за выезд сейчас переведу, — Назар берёт телефон и с хладнокровным видом, пока девчонка чуть не плачет, переводит ей деньги. Его лицо абсолютно спокойно, ни один мускул не дрогнул. — Думаю, больше не понадобятся твои услуги, — обрубает он все её надежды холодным, ровным тоном.

А я никак не пойму, что вообще происходит. Мысли путаются, в голове — кавардак. За что он ей платит? В горле пересохло, язык будто прилип к нёбу.

— Но… а как же… мы? — с надеждой спрашивает Алина, переводит взгляд на меня. Её глаза, ещё секунду назад полные слёз, вдруг загораются злобой. — Это из‑за неё, да⁈ Кто она такая⁈ — почти кричит, глядя мне в глаза.

Её голос срывается на визг, от которого закладывает уши.

— Алина, ты сама на меня прыгнула, я тебе ничего не обещал. Будь добра, оставь ключи и уходи, — устало отвечает ей Назар.

В его голосе нет ни капли сожаления, только раздражение и желание поскорее закончить этот разговор.

— Ты ещё пожалеешь, что так поступил со мной! — Алина кидает в него связку ключей — они со звоном падают на пол, один из них откатывается в сторону.

Она разворачивается и уходит, громко хлопнув входной дверью. Звук этот отдаётся в моей голове эхом, словно финальная точка в какой‑то чужой, непонятной мне истории.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Я всё ещё чувствую тепло руки Назара, но теперь оно кажется чужим и неуместным. Дыхание сбивается, в груди тугой комок вопросов без ответов.

Я в шоке, сердце колотится где‑то в горле, дыхание сбивается. Назар расслабленно выдыхает — звук получается слишком спокойным, почти издевательски умиротворённым, и встаёт с постели. Медленно, неторопливо, будто время принадлежит только ему.

Обнажённый, он подходит к шкафу. Лучи утреннего солнца скользят по его спине, подчёркивая рельеф мышц, и от этого зрелища внутри меня всё сжимается.

Он достаёт спортивные штаны, неспешно надевает их, затем поворачивается ко мне — взгляд лукавый, на губах эта его фирменная хитрая улыбка, будто ничего не произошло.

— Кофе? — спрашивает он, и в голосе звучит лёгкая насмешка, будто он наслаждается моей растерянностью.

— Удавку, — на полном серьёзе отвечаю я, голос звучит хрипло, непривычно жёстко.

Я никогда не была в такой двусмысленной ситуации, и это не просто неприятно — это выворачивает душу наизнанку.

— Одевайся и приходи, нам ещё в магазин надо успеть, — бросает он буднично, почти равнодушно.

Разворачивается и выходит из комнаты, оставляя меня наедине с неприятными мыслями, которые теперь крутятся в голове, как заезженная пластинка.

«Вот и хозяйка мыльно‑рыльного набора», — мысленно повторяю я, и фраза отдаётся горьким привкусом во рту.

Охренеть, конечно, ситуация… Чувствую себя разлучницей, хотя умом понимаю: это не так. Но ощущение липкое, противное, будто на мне клеймо. Такое же было, когда Света нас застала с Назаром — тот же стыд, та же растерянность, тот же страх перед неизбежным разговором.

После утреннего кофе, который я глотаю почти не чувствуя вкуса — он кажется безнадёжно горьким, мы едем в магазин нижнего белья.

Некомфортно. Очень. Назар сам подбирает мне комплекты, подсмотрев мой размер на этикетке выбранного мной набора.

Его взгляд скользит по стеллажам, потом по мне — оценивающе, внимательно, и от этого становится ещё неуютнее. Я ловлю себя на мысли, что мне нравится как он смотрит. Разглядывает с привкусом предвкушения.

Если я выбирала что поудобнее, то он нарочито медленно набирал кружева и полупрозрачные ткани, перебирая их пальцами так, будто оценивал не ткань, а саму идею нежности.

Шёлк скользил между его пальцами, а гипюр ложился на руку, как паутинка. Причём для себя он взял несколько наборов обычных боксеров — небрежно бросил их в корзину, и тут же затерялся в женском отделе, словно это было его тайное развлечение.

В отместку ему я зашла в мужской отдел. Приглядела несколько шокирующих плавок — до безобразия смешных, с кармашками для мужского достоинства в виде зверушек: один — с медвежонком, другой — с лисой, третий — с каким‑то мультяшным монстриком. А ещё — боксеры с прозрачной тканью, сквозь которую угадывались контуры швов, будто намёк на что‑то запретное.

«Он же может позволить себе непонятную хрень для меня, — подумала я с мстительным удовольствием, — значит, и я могу».

Вдоволь насмеявшись, мы расплатились на кассе. Кассирша покосилась на наши покупки с едва заметной улыбкой, но промолчала. Мы направились в кафе позавтракать, и по дороге я чувствовала, как лёгкая эйфория от шалости постепенно сменяется чем‑то более тяжёлым, будто в груди поселился маленький холодный камешек.

Через час мне нужно быть в торговом центре — что я и озвучила Назару, стараясь говорить ровно, будто это просто факт, а не повод для тревоги.

Он нахмурился, на лбу пролегла глубокая складка, губы сжались в тонкую линию. Помолчал, глядя куда‑то в сторону, будто взвешивал каждое слово, а потом спросил:

— Ты же помнишь наш уговор? — вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула в ответ, чувствуя, как внутри всё напряглось. — Тогда вечером встречаемся дома. У меня тоже есть дела. Жуку звонила?

— Да, сказал, что приедет, а когда — не сказал, — ответила я, всматриваясь в его реакцию.

Может, мимика лица мне подскажет, в чём тут дело? Но нет. Ничего не поменялось в его взгляде.

— И ещё, — он сделал паузу. — Алина, моя домработница, была ею. Иногда мы трахались, но я ничего ей не обещал. По поводу неё даже не думай, — отчитался, будто я спрашивала.

Я вообще не хотела поднимать эту тему, хоть и остался неприятный осадок — липкий, противный.

В принципе, мне безразлично, с кем он трахался или трахается — это его проблемы. Но слова уже прозвучали, и теперь они висели между нами, как невидимая паутина.

— А я и не думала. Трахайся с кем хочешь, меня это не касается, — бросила я, резко отвернув голову в сторону и уставившись на посетителей кафе.

За соседним столиком смеялась пара, их радость казалась чужой и неуместной.

Да, я не хотела, чтобы Назар видел мои глаза в этот момент. Мне казалось, что в них всё написано: и боль, которую я пыталась задушить, и обиду.

А свои чувства выдавать я не хочу. Сама не понимаю, что происходит. И что я должна чувствовать — пустота, злость, облегчение, ревность? Всё смешалось в какой‑то клубок, который невозможно распутать.