18 глава

Лера

Лучше бы я их не впускала…

Что от Жука, что от Назара одни проблемы, одна боль, будто каждый их визит вырывает из жизни ещё кусок спокойствия.

Я только-только свыклась с мыслью, что осталась одна на белом свете — совсем одна, и в этом была своя горькая, но такая понятная правда.

Тишина, пустота, никаких ожиданий… И вот, опять. Оказывается, нет.

Моя мама… не моя мама. Я удочерённая! Новость, как ледяная глыба — резко, беспощадно, выбивает почву из‑под ног. Как такое возможно? Ведь только она относилась ко мне по‑человечески. С теплом, с заботой, с той тихой нежностью, которую я считала само собой разумеющейся.

А отец… Он всегда говорил, что я вся в мать. Каждое такое слово было для меня чем‑то вроде опоры, подтверждением, что я другая, не такая как отец. Так получается, он имел в виду другую женщину⁈ Другую? Чужую?

Внутри всё скрутило, будто кто‑то сжал внутренности.

В голове — каша. Мысли мечутся, сталкиваются, путаются, не дают ни секунды передышки. Такое невозможно переварить за один миг, за час, может, даже за день. Кажется, мир не просто изменился, он перевернулся с ног на голову, а я повисла вниз головой, пытаясь понять, где теперь верх, где низ, где правда, а где ложь.

Дыхание сбивается. Ладони потеют. В висках стучит, будто кто‑то бьёт в барабан, отсчитывая секунды нового, незнакомого мне существования.

Кто я теперь? Чья я? И можно ли вообще верить хоть чему‑то из того, что знала раньше?

Значит, настоящая моя мама может быть жива? Почему она меня бросила? Почему не боролась за меня? Почему оставила на растерзание отцу‑ублюдку? Вопросы крутятся в голове, как ржавые шестерёнки.

Слышу, как хлопнула дверь. Значит, ушли.

Звенящая тишина в комнате давит на уши, будто кто‑то наложил на них тяжёлые ладони. Воздух кажется густым, почти осязаемым, его трудно вдыхать. Я прижимаю пальцы к вискам, пытаясь унять дрожь.

Странно, что Назар не включил альфа‑самца и просто ушёл. Сейчас я бы не отказалась от уютных объятий. Укутаться в них, как в тёплый плед, и забыть обо всём: о страхе, о боли, о вопросах без ответов.

Может, даже послушать совета, что мне делать с этим знанием, которое жжёт изнутри, как раскалённая лава.

Правильно, пусть уходит. Не хочу я больше психов, покушающихся на моё здоровье. Однажды уже чуть не умерла. В этот раз обошлось, но в третий… боюсь, что в третий раз мне так не повезёт.

Выхожу из комнаты и наталкиваюсь на Назара. Он сразу же заключает меня в объятия. Его грудь ровно вздымается под моей щекой, а голос звучит тихо, ровно и убаюкивающе:

— Алина в психушке надолго. Тебе ничего не угрожает. А мать я помогу тебе найти, если ты этого захочешь.

Напряжение спадает от таких нужных слов. Я расслабляюсь и обнимаю его в ответ, утыкаясь носом в плечо. Будто груз с плеч свалился — тяжёлый, годами копившийся, давивший на позвоночник. Теперь спина выпрямляется сама, а дыхание становится глубже.

Вдыхаю его мужской аромат — древесные ноты, лёгкий шлейф парфюма и что‑то неуловимо родное, уже привычное.

Я привыкаю к тому, что Назар рядом, что он заботится. Но не стоит полностью ему доверять — интуиция шепчет, что у него найдётся ещё пара скелетов в шкафу.

— Думаешь, надо её искать? — спрашиваю, сама не знаю для чего.

— Если к ней есть вопросы, думаю, стоит попробовать, — он целует меня в макушку, и тёплое дыхание слегка шевелит волосы, посылая по коже приятные мурашки.

— Их куча, — отвечаю сдавленным голосом, чувствуя, как ком в горле мешает говорить.

Сжимаю пальцами край его рубашки, ткань грубоватая, но такая надёжная под пальцами.

— Тогда начнём завтра утром. А теперь пора спать. Показывай своё вип‑ложе, — говорит он вообще без тормозов, и в голосе звучит лёгкая, почти мальчишеская насмешка.

— Я тебя не приглашала в свою кровать, — напоминаю ему, чуть отстраняясь, но он тут же мягко притягивает меня обратно.

— Меня не надо приглашать, я сам прихожу, — отвечает уверенным тоном, и в его словах столько привычной наглости, что на миг хочется протестовать. Но вместо этого я лишь тихо вздыхаю. — Я буду отгонять от тебя плохие сны, чтобы ты хорошо выспалась, — говорит заботливым тоном, и голос вдруг становится таким тёплым, почти шёпотом у самого уха.

Огромное желание растечься лужицей у его ног и поверить в то, что он поменялся. Сердце сжимается от противоречивых чувств. Но сейчас, в этом тепле, под мерный стук его сердца, так хочется просто довериться.

— Помнишь, как ты мне сказал, что в любовь не веришь? Так вот, мне нужен мужчина, который верит и полюбит. И не будет держать меня при себе, как племенную кобылку для размножения. И вообще, почему ты не сказал, что болен? — завожусь с пол‑оборота от своих же мыслей, чувствую, как кровь приливает к щекам, а в груди нарастает колючий комок обиды.

— Давай по порядку, — он мягко берёт меня за локоть, ведёт в комнату и усаживает на кровать. Его ладонь на моей руке — тёплая, но почему‑то не успокаивает. — У меня ремиссия. И я слежу за здоровьем, так что бояться нечего, умирать я не собираюсь. Это раз. Второе — ты не кобылка, я действительно хочу от тебя детей. Хочу прожить с тобой эту жизнь. Я не знаю, как это назвать, хочешь — назови любовью. Третье — если хочешь, я скажу, что верю в любовь, лишь бы ты была спокойна, — говорит уверенно, почти бесстрастно.

Его голос ровный, и это не то, что мне хочется услышать от будущего мужа, кем он и хочет стать.

— Я не хочу тебя заставлять. Твои рассуждения такие холодные и неприятные. Я рада, что ты здоров, что я зря думала о плохом, но остальные пункты — не моё. Найди себе девушку, которую устроят скупые речи и твоё ледяное сердце. А я пас, — встаю и ухожу в ванную комнату, чтобы отдышаться и побыть наедине с собой.

Включаю тёплую воду — она льётся с тихим шумом. Подставляю ладонь под струю: капли скользят по коже, оставляя влажные дорожки. Наблюдаю за пузырьками — они лопаются, как лопнули мои надежды. Мерное течение воды гипнотизирует, но не успокаивает.

Залётные мысли блуждают по мозгу, как в вакууме, хаотично и бессмысленно. Вспоминаю его слова: «Назови любовью…» Будто это какая‑то игра, будто можно просто так взять и приклеить ярлык.

Обидно до слёз. Его фразы, словно иглы, вонзаются в кожу, пробивая броню невозмутимости. Чувствую, как внутри всё сжимается, а где‑то глубоко, под слоем раздражения, теплится боль — та самая, которую я так старалась не замечать.

Неужели он думал, что, высказав свои сухие, вымученные мысли, сможет меня ими как‑то зацепить? Хотя… да, зацепил. В груди вспыхнула острая, колючая боль, а следом — полнейшее разочарование, густое и вязкое, будто чёрная смола.

Назар абсолютно точно не мой мужчина. Я хочу, чтобы меня любили — искренне, без оглядки, до дрожи в руках и перехваченного дыхания. А он на такое не способен. В его взгляде всегда лёд, в словах — расчёт, в прикосновениях — пустота.

Дверь хлопает — резко, оглушительно, будто ставит точку в чём‑то давно обречённом. Я остаюсь одна в квартире, и тишина вокруг становится осязаемой, давящей.

Стало ли мне легче? Наоборот. Опустошение накатило новой волной.

Он не будет за меня бороться. Не умеет. Всё, что он может — это, как паршивую собаку, закрыть меня в своей квартире и использовать в своих целях.

Выключаю воду — капли ещё несколько секунд стучат по дну раковины, отсчитывая секунды одиночества. Иду к кровати, ноги будто налились свинцом.

Надо поскорее заснуть, а утром начать поиски новоиспечённой мамы.

Долго ворочаюсь, переворачиваюсь с боку на бок, простыни путаются вокруг ног. Каждая минута тянется, как вечность. Но под утро всё же засыпаю. И когда я вижу приятный сон, где мама обнимает меня, её руки такие родные, а голос шепчет: «Всё будет хорошо…» — раздаётся звонок в дверь.

Противный, протяжный, будто специально кто‑то насмехается надо мной, вырывая из единственного островка спокойствия.

Звук врезается в сон, разрывает его на куски. Сердце пропускает удар, потом начинает биться чаще, пробуждая меня окончательно.

Приходится вставать. Ноги еле слушаются, по полу иду почти на ощупь, в полудрёме. Топаю к двери.

На пороге стоит водитель Назара. Я удивляюсь такому визиту, брови сами собой ползут вверх, не успеваю ничего сказать, как он протягивает мне конверт, разворачивается и уходит, не проронив ни слова.

Закрываю дверь, замок щёлкает глухо, окончательно отрезая меня от всего мира. Стою несколько секунд, держу конверт в дрожащих пальцах. Бумага гладкая, плотная, слишком официальная для чего‑то личного. Аккуратно рву запечатанный конверт, разворачиваю листочек.

А там, досье на мою кровную мать. Всё. Где живёт, как зовут, где работает. Строгие строки, сухие факты, но для меня — целая вселенная.

Директор модельного агентства. Очень интересно. Я думала, что она будет попроще — может, продавщицей, учительницей, кем‑то… обычным. Именно поэтому не смогла меня забрать. Но, видимо, не очень хотела.