17 глава

Назар

Злой как чёрт, я вылетаю из подъезда, с силой хлопнув тяжёлой дверью. Та отзывается глухим гулким эхом в тихом дворе.

В тот же миг натыкаюсь на Жука: он стоит, небрежно прислонившись к фонарному столбу, и крутит в пальцах незажжённую сигарету.

— Ну, здравствуй, дружище. Куда летишь? — как всегда беззаботно, с долей высокомерия, бросает Жук и растягивает губы в привычной насмешливой улыбке.

Я кидаю в него агрессивный взгляд, прожигающий насквозь.

— Где Лера? — голос звучит неожиданно громко, резко, выбивая Жука из колеи.

Он вздрагивает, улыбка сползает с лица, а глаза на мгновение расширяются. Но уже в следующую секунду он берёт себя в руки. Взгляд меняется на подозрительный, чуть прищуренный.

— По нашему разговору с ней я понял, что Лера у тебя. Опять сбежала? — заливается смехом, ещё не зная о произошедшем.

Его смех звучит фальшиво, слишком звонко, и это только сильнее распаляет мою ярость.

Воздух между нами будто сгущается, становится тяжёлым, колючим. Я чувствую, как в груди клокочет гнев, а виски пульсируют в такт учащённому сердцебиению.

До сих пор всё внутри меня дрожит — будто ток пропустили сквозь кости. Перед глазами всё ещё мелькает тот миг. Алина бросается вперёд, вытягивает руку с открытой бутылкой, выплескивая химическую жидкость, Лера убегает… Ещё секунда — и всё могло бы сломаться навсегда. Но я подоспел вовремя.

Алина теперь в психушке, надеюсь, надолго, а вот Лера… Её взгляд до сих пор стоит у меня перед глазами — испуганный, растерянный, как у бездомного котёнка.

— Хватит ржать, — резко бросаю я, голос звучит хрипло от пережитого. — Нисколько не изменился, только пиджак дорогой надел. Поехали, — машу рукой в сторону тачки, стараясь унять дрожь в пальцах.

Пока ехали, монотонный гул мотора и мерное покачивание машины словно вытягивали из меня все скрытые мысли. Мы с Жуком обсуждали предстоящий разговор с Лерой.

Я больше не хочу играть в эти чёртовы игры в мафиози, прятать правду за улыбками и полунамёками. Мне нужно её доверие — окончательное, бесповоротное, такое, чтобы между нами не осталось ни тени недоговорённостей.

Жук молчал, постукивая пальцами по рулю, и я видел, как в его глазах мелькает тревога. Он понимал: узнай Лера всю правду — она, как минимум, будет в шоке. А может, и хуже.

Жук — умный мужик, расчётливый: если даже меня обхитрить смог, то просчитывает последствия на десять шагов вперёд.

Раньше у нас обоих были другие ценности — те, что диктовались страхом и выгодой. Мы жили по законам закрытого клуба, где честность — роскошь, а доверие — слабость. Но сейчас, когда всё более‑менее решилось, когда воздух перестал быть таким густым от угроз и подозрений, хотелось конкретики. Хотелось дышать полной грудью, говорить прямо, смотреть в глаза без маски.

Лера и так всю жизнь жила в неведении, словно в стеклянном пузыре, который отец заботливо надувал вокруг неё. Она не знала, что творится в её доме, в её семье. Отец скрывал не просто свои дела — он прятал её от всего мира, как редкую бабочку, боясь, что реальность порвёт хрупкие крылья.

В конечном итоге он хотел сделать из неё марионетку — послушную, красивую куклу с запрограммированными реакциями. Вот только упустил из виду кое‑что очень важное: в этой кукле билось настоящее сердце. Живое. Бунтующее. И оно уже начинало рвать нити.

— Свет в окне горит, — констатирует факт Жук, когда мы выходим из тачки. Его силуэт чётко вырисовывается на фоне жёлтого свечения из подъезда, а прохладный вечерний воздух тут же обдаёт нас свежестью. — На этот раз тебе повезло, — бьёт меня по плечу, продолжая посмеиваться; его ладонь тяжёлая, дружеская, но в этом жесте читается и доля насмешки.

— Ты готов? Или, как обычно, прикроешься хорошими поступками? — кошусь на него, открывая дверь в подъезд.

— Ни черта я не готов, — вздыхает Жук. — Слушай, за это время Лерка мне стала близка, я и не думал, что так привяжусь. Старею, что ли… — он трёт затылок, смотрит куда‑то в асфальт, будто там найдёт ответы.

— Прибереги свои сопли для разговора с ней, — даю ему совет, стараясь говорить жёстче, чем чувствую на самом деле.

Нажимаю на звонок. Пальцы чуть дрожат, хотя я стараюсь это скрыть. Жду, что откроет, очень надеюсь, что не будет скрываться, прятаться за закрытой дверью.

Страх, надежда, вина, всё смешалось.

Эти два неполных дня стали для меня дороги. Наше общение, наша связь — между нами искрит так, что невозможно быть на расстоянии.

Я до сих пор чувствую тепло её ладони, когда она случайно коснулась моей руки, помню, как загораются её глаза, когда она смеётся, и как меняется голос, когда она говорит о чём‑то важном.

Дверь медленно открывается. Скрип петель режет слух. Лера смотрит на нас как на приведения: глаза расширены, волосы растрёпаны, на щеке — след от подушки.

— Зачем пришли? — тихий, обессиленный голос.

Хочется обнять её и защитить от всего мира, прижать к себе, согреть, сказать, что всё будет хорошо. Но приходится стоять в ожидании, что она впустит нас. Гордость или страх держат её на пороге — не знаю.

Да, я виноват во многом. Но тогда я не знал, какая Лера. Я думал, что она может оказаться такой же, как и её отец: холодной, расчётливой, закрытой. Но её характер — самостоятельный, упрямый, живой. Цербер не смог повлиять на Леру, не смог её сломать или перекроить.

Она храбрая, отзывчивая, добрая. Да, не может разобраться в себе. Но это, скорее, моя скорость давит на неё. Я слишком быстро двигаюсь, требую ясности, а ей нужно время. Время, которого я, кажется, не дал.

— Поговорить, судя по всему, — отвечает Жук и переводит взгляд на меня, его глаза на мгновение задерживаются на моём лице, будто ищут поддержки.

— Впустишь? — не напираю, просто спрашиваю. В голосе стараюсь удержать ровную интонацию — хочу, чтобы решение она приняла сама.

Лера смотрит с подозрением — сначала на Жука, потом на меня. В её взгляде читается борьба. Недоверие борется с любопытством. Пауза тянется несколько долгих секунд, воздух будто густеет от напряжения. В итоге она всё‑таки отходит в сторону, неохотно запуская нас в квартиру. Движение у неё резкое, почти раздражённое.

— Проходите на кухню, — устало говорит нам вслед, голос звучит приглушённо, будто силы покинули её ещё до нашего прихода.

Мы усаживаемся за стол. Лера заходит следом, включает чайник — тот тихо гудит, постепенно набирая температуру. Она поворачивается к нам, складывает руки на груди в замок, враждебно закрываясь от нас таким жестом. Плечи чуть приподняты, спина прямая — словно готовится к атаке.

— Говорите, — командует, поглядывая на нас в нетерпении. Взгляд острый, цепкий, будто сканирует каждое наше движение.

— Ксю… Лера, ты когда такая злая стала? — осекается Жук, не договорив её настоящее имя.

В его голосе звучит лёгкая растерянность, но я вижу: он специально разряжает обстановку, видя её настрой. Он слегка наклоняется вперёд, расслабляет плечи.

Я чувствую, как в воздухе повисает неловкость. Тишину нарушает только мерное гудение чайника — он вот‑вот закипит, отсчитывая секунды до начала настоящего разговора.

— Вот кто‑кто, а ты должен быть на моей стороне, но ты делаешь вид, что Назар тебе друг! — срывается на Жука Лера, её голос дрожит от обиды и недоумения. — Как вы вообще можете общаться после всего, что было между вами? — она хмурится, реально не понимает наших отношений, в глазах искреннее замешательство.

Мы переглядываемся с Жуком. Молчаливый обмен взглядами, и в нём целая история. В своё время мы были почти братанами, пока он не свалил. Но мы знаем, какие мы, знаем, что каждый хочет урвать да побольше. Только я встретил Леру и обмяк после её липовой смерти, а Жук оказался хитрее. Он всегда умел держать дистанцию и просчитывать шаги наперёд.

— Даже не пытайся, не сможешь оценить нас с женской точки зрения, — спокойно отвечает Жук, его голос звучит ровно, почти равнодушно, но в глазах мелькает что‑то, чего не разглядеть. — Да, мы конкуренты. Но на мокруху против друг друга не пойдём. Нам даны мозги, ими мы и пользуемся. Потому что ещё пацанами дали слово не навредить.

Лера смотрит на Жука как на динозавра — с смесью недоверия и изумления, будто видит перед собой динозавра. Её пальцы слегка дрожат, когда она достаёт три кружки и разливает кипяток. Пар поднимается, окутывая всё лёгкой дымкой.

— А давай ближе к делу. От меня что нужно? — бросает она, стараясь скрыть волнение за нарочитой резкостью.

— Нам ничего, по крайней мере мне. А вот тебе нужно кое‑что знать, — Жук делает паузу, будто взвешивает каждое слово. — Я тут нашёл один занимательный документ в одной из ячеек банка. На вид подлинный. Долго думал, сообщать тебе или нет, но Назар убедил, что ты должна знать. А что с этим делать — решишь сама. — Он вынимает из внутреннего кармана бумагу и кладёт на стол.

Лист чуть шелестит, и этот звук кажется оглушительно громким в напряжённой тишине.

Я, как сторонний наблюдатель, стараюсь не вмешиваться. Вижу, что за время их сотрудничества они сдружились. Между ними появилась какая‑то связь, не такая глубокая, как у нас с Жуком когда‑то, но ощутимая.

Лера ставит тарелку с вкусняшками на стол, подаёт нам кружки с кипятком и поглядывает на свёрнутый втрое лист бумаги.

Её взгляд мечется между нами — она пытается прочесть ответы на наших лицах.

— Это что? Какая‑то подстава или розыгрыш? Говорите сразу. Я боюсь ваших новостей. Вы как два Гринча — хитрые и изворотливые, — её голос звучит чуть выше обычного, выдавая тревогу. Я пытаюсь вспомнить, кто это — Гринч, но так ничего и не приходит на ум.

— Прочитай, а потом поговорим, — я двигаю бумагу к ней ближе.

Краем глаза замечаю, как Жук слегка напрягается, будто готовится к чему‑то.

Она смотрит на мои пальцы с опаской.

— Назар, а тебе это всё зачем? Жук и без тебя мог справиться, — пытается понять нас или угадать, стоит ли читать.

В её голосе, смесь недоверия и отчаянной надежды.

— Я хочу, чтобы ты знала правду о себе, — говорю намеком, который заставит её взять этот грёбаный лист.

Мой голос звучит твёрдо, но внутри всё сжимается. Я знаю, что эта правда может её сломать.

Лера протягивает руку, берёт лист, разворачивает. Её зрачки бегают по буквам, дыхание становится прерывистым. С каждой строкой её лицо меняется. Сначала недоумение, потом шок, затем ошарашенность, граничащая с ужасом.

Когда заканчивает, кидает лист на стол, как ненужную вещь. Бумага скользит по поверхности и чуть не падает на пол.

— Это же бред, — её глаза увлажняются, голос срывается. — Кто из вас придумал этот розыгрыш? Признавайтесь! — кричит она и быстрым шагом выходит из кухни, её шаги гулко отдаются в коридоре.

Слышим, как хлопает дверь в комнате. Мы смотрим друг на друга. Тишина давит, в воздухе витает запах кипятка и чего‑то горького, неуловимого.

— Я пойду, — встаёт Жук со стула, его движения чуть замедлены, будто он сам не до конца верит в то, что произошло. — Помоги ей принять эту информацию.