Глава 20. Кирилл

Настоящее время, до возвращения памяти

Мои отношения с Элеонорой были идеальным, безупречно выверенным бизнес-проектом. Я обнимал её в холле офиса, целовал при вспышках камер и на глазах у подчиненных не потому, что испытывал к ней страсть, а потому, что это было частью моей стратегии. Эля была моим трофеем, показателем стабильности для акционеров и отца. В её объятиях, в её восторженных взглядах и запахе дорогих духов не было ничего, что цепляло бы меня за живое. Внутри меня царила абсолютная, вымороженная пустота. Я играл роль счастливого жениха, потому что это было выгодно.

Но эта идеальная, логичная конструкция начала трещать по швам с того самого момента, как в моей жизни появилась Ярослава Белозерова.

Мой срыв начался в тот день, когда я открыл дверь её кабинета и увидел эти вульгарные, кричаще-красные розы на её столе. А потом мой взгляд упал на руки Матвея, по-хозяйски сжимающие её талию.

Если у кулера, когда я впервые увидел их вместе, мой мозг еще смог включить защитный механизм и списать всё на дешёвый служебный роман, то сейчас... сейчас меня накрыла слепая, первобытная ярость. Мой лучший друг трогал женщину, к которой меня самого тянуло с пугающей, неконтролируемой силой. Я не стал сдерживаться. Я осадил Матвея с такой жестокостью, словно он посягнул на мою личную собственность. Я вышвырнул его из кабинета, прикрываясь корпоративной этикой, но правда заключалась в том, что я готов был сломать ему челюсть.

Я приказал ей идти за мной в мой кабинет. Мне нужно было остаться с ней наедине. Я наглухо закрыл жалюзи, отсекая нас от всего мира, и в этот момент мой хваленый самоконтроль рухнул.

Я прижал её к стене. Я вдыхал её запах, смотрел в её холодные, серые глаза и не понимал, что со мной происходит. Я — генеральный директор, человек, у которого через несколько недель свадьба с одной из самых красивых женщин города. Почему я стою здесь, задыхаясь от животного желания прикоснуться к губам своей подчиненной? Меня сводило с ума то, что она смотрела на меня, как на пустое место. Я хотел сломать этот лед, хотел заставить её реагировать, чувствовать.

Но вместо этого она оттолкнула меня. Жестко, брезгливо, указав на след от помады Элеоноры на моем воротнике.

Её слова ударили меня наотмашь. Я почувствовал себя жалким. Отвергнутым. Мое воспаленное эго, привыкшее к абсолютному обожанию, взорвалось. Она отшила меня так хладнокровно, словно я был грязью на её туфлях. И это унижение мгновенно трансформировалось в холодную, расчетливую мстительность.

Я решил уничтожить её профессионально. Я завалил её работой, придирался к каждой запятой, назначил бесконечный аудит. Я хотел сломать её волю. Я думал, что если она сломается, если придет ко мне просить пощады, этот невыносимый, больной морок, который она на меня наводила, исчезнет.

Когда она ворвалась ко мне в кабинет вечером, крича о том, что её сын в больнице, моя первая реакция была продиктована исключительно этой мстительной одержимостью. Я не хотел её отпускать. Я поставил ей чудовищный ультиматум, пытаясь загнать в угол, заставить подчиниться. Я был уверен, что она выберет карьеру, стабильность, деньги. Что она останется.

Но она посмотрела на меня с таким кристально чистым отвращением, что у меня перехватило дыхание. Она развернулась и ушла, бросив всё.

В ту секунду, когда за ней захлопнулась дверь, моя логика окончательно отказала. Ощущение того, что она уходит навсегда, что я больше никогда её не увижу, ударило по нервам раскаленным железом. Я бросил ноутбук, не задумываясь спустился на парковку и поехал за ней.

Я заставил её сесть в мою машину. Я гнал по ночному городу, сжимая руль до побелевших костяшек. Зачем я это делал? Я не знал. Я просто физически не мог позволить ей сейчас исчезнуть из моего поля зрения.

Но настоящий ад ждал меня в коридоре больницы.

Когда мы вошли в инфекционное отделение, на меня внезапно, с криками и слезами, бросилась пожилая женщина. Мать Ярославы. Она била меня кулаками по груди, проклинала, кричала о том, что я сломал жизнь её дочери, что я издевался над ней.

Я отступал назад, закрываясь от её ударов, и в моей голове билась только одна мысль: Кто вы такие?

Я смотрел на эту бледную, задыхающуюся от ненависти женщину и чувствовал себя так, словно попал в сюрреалистичный кошмар. Какую жизнь я сломал? Как я мог издеваться над Белозеровой, если я знаю её всего пару недель?! Я был абсолютно, искренне сбит с толку. На меня выливали тонны ненависти за то, чего я физически не мог совершить.

А затем появился он.

Алексей Дмитриевич. Бывший преподаватель, о котором ходили слухи. Он задвинул Ярославу и её мать себе за спину, закрывая их от меня, как глава семьи. И в этот момент меня накрыла такая черная, удушливая волна агрессии, что я едва сдержался, чтобы не броситься на него с кулаками. Я ненавидел его. Ненавидел за то, как он смотрел на Ярославу, за то, что имел право её защищать.

Но его следующие слова выбили из меня весь воздух.

«За этой дверью... лежит мой сын».

Это прозвучало тихо, но для меня это было равносильно выстрелу в упор. Я стоял посреди больничного коридора, и мне казалось, что у меня внутри что-то с треском оборвалось. Мой сын. У этой холодной, неприступной женщины был ребенок от него. От этого взрослого, уверенного в себе мужика.

Почему мне стало так невыносимо больно? Какое мне дело до личной жизни моей штатной сотрудницы? Мой мозг кричал, что это абсурд, что мне должно быть плевать. Но моя грудная клетка горела огнем. Мысль о том, что Ярослава принадлежит ему, что она родила ему ребенка, оказалась самой невыносимой, самой болезненной пыткой, которую я когда-либо испытывал в своей пустой, стертой жизни. Я развернулся и ушел, унося с собой эту кровоточащую рану, не в силах больше находиться с ними в одном пространстве.

— Мам?..

Этот тихий, сонный детский голос разрезал звенящее напряжение больничного коридора, заставив меня обернуться.

Я медленно перевел взгляд на дверной проем. Там, держась ручкой за косяк, стоял маленький мальчик в синей пижаме. Он сонно тер глаза, растрепанный, потерянный.

Мое сердце остановилось.

Я смотрел на эти пепельно-русые волосы. На этот упрямый, до боли знакомый разрез серых глаз. На черты лица, которые были не просто похожи на мои — они были идеальным, генетическим зеркалом, в котором мои собственные черты переплетались с её.

Удар.

Словно я на скорости двести километров в час снова влетел в ту бетонную опору моста. В моей голове разорвалась бомба. Физическая, ослепляющая боль пронзила череп, отчего в ушах мгновенно возник оглушительный, пронзительный свист. Воздух выбило из легких. Черная дыра в моей груди, та самая фантомная пустота, с которой я жил последние семь лет, с оглушительным треском схлопнулась, втягивая в себя всю вселенную.

Меня накрыла лавина. Воспоминания не возвращались постепенно — они обрушились на меня гигантским, сокрушительным цунами. Тысячи картинок, звуков, запахов и эмоций врезались в мой стертый мозг, сметая на своем пути все выстроенные барьеры.

Пазл сложился.

В одну секунду вся та дикая, не поддающаяся логике тяга к «незнакомой» сотруднице обрела смысл. Вот почему от ее прикосновения меня било током. Вот почему ее запах сводил меня с ума. Вот почему я готов был убить Матвея и Игоря за то, что они посмели к ней прикоснуться, и почему я испытывал такую первобытную, черную агрессию к Алексею. Мой искалеченный мозг её забыл, но мое тело, мои инстинкты, моя душа — они помнили её каждую секунду. Они рвались к ней сквозь амнезию, сквозь чужую невесту, сквозь всю эту фальшивую, пластиковую жизнь.

Господи. Это была она. Моя Яся.

Земля ушла из-под ног. Мои колени подогнулись, мир перед глазами поплыл, закручиваясь в воронку. Я бы рухнул прямо там, на холодный кафель, если бы Марк не сделал резкий шаг вперед. Его сильные пальцы стальной хваткой впились в мое плечо, удерживая меня в вертикальном положении.

— Кирилл? — донесся до меня его напряженный, глухой голос, словно сквозь толщу воды.

Но я его не слышал. Я тяжело, со свистом хватал ртом воздух, чувствуя, как по венам вместо крови течет жидкий огонь.

Ярослава с испуганным вдохом бросилась к ребенку. К нашему ребенку. Она упала перед ним на колени, крепко обнимая его маленькое тельце, прижимая к себе, инстинктивно закрывая собой. А затем она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах плескалось непонимание моего внезапного приступа. Она смотрела на меня с тревогой, смешанной с глубоким, укоренившимся недоверием.

А во мне в это мгновение воскресла любовь.

Она не зарождалась заново, она обрушилась на меня во всей своей первозданной, сокрушительной силе. Амнезия сработала как криокамера. Для меня не было этих семи лет. Еще вчера, в моем внутреннем времени, я задыхался от нежности к ней. Еще вчера я засыпал, вдыхая её запах. Словно я просто провалился в долгий, черный сон после аварии и только сейчас открыл глаза, ожидая, что моя любимая девочка сидит рядом с моей больничной койкой и держит меня за руку.

Мое сердце разрывалось от этой любви, требуя немедленно броситься к ней, упасть перед ней на колени, вжаться лицом в её ладони.

Я жадно, не моргая, рассматривал её лицо. Контраст между моими воспоминаниями и реальностью был ошеломляющим, он резал по живому. В моей голове всё еще жила та восемнадцатилетняя, хрупкая студентка с длинными, непослушными волнами волос, которая с детским, искренним восторгом смотрела на скатов через толстое стекло аквариума. Девочка в уютном свитере, которая верила каждому моему слову.

А передо мной стояла молодая, потрясающе красивая, но словно высеченная из мрамора женщина. Идеальная укладка, строгая одежда, жесткая линия плеч. Она повзрослела. Она прошла через ад, выжила, стала матерью и превратилась в стальную леди. И она сделала это всё без меня.

Я смотрел на неё, задыхаясь от нахлынувших чувств, от нежности, от осознания того, что мой сын прямо сейчас жмется к её груди. Я искал в её серых, невероятно красивых глазах хоть отблеск того, что чувствовал сам. Хоть искру той безграничной, слепой любви, с которой она смотрела на меня в том аквариуме.

Но там ничего не было.

И это стало самым страшным, самым болезненным ударом, который окончательно добил меня. Взгляд Ярославы был холодным, отстраненным и полным защиты. Любовь, которую я сейчас ощущал каждой клеткой своего тела, в её глазах была мертва. Она больше не любила меня. Я сам убил эту любовь своими собственными руками семь лет назад.