Глава 19. Кирилл

Я стоял перед огромным зеркалом в номере отеля, методично завязывая идеальный узел галстука-бабочки. Внешне всё было безупречно: сшитый на заказ черный смокинг сидел как влитой, подчеркивая широкие плечи, кипенно-белая рубашка контрастировала с густыми, идеально уложенными светлыми волосами. Для сотен людей, которые сегодня соберутся в бальном зале «Астории», я выглядел как воплощение успеха — молодой, властный, состоятельный наследник корпорации.

Но сам я ненавидел свое отражение.

Я знал, что скрывается под этим дорогим сукном. Мое тело было картой хирургических швов. Титановые спицы в позвоночнике, металл, удерживающий кости, постоянная, ноющая боль на смену погоды. Авария забрала не только мою память, она забрала мою молодость. Я понимал, что полноценно здоровым мужчиной я уже не буду никогда. Моя жизнь навсегда останется хрупкой конструкцией, скрепленной медициной и моей собственной железной волей. Но никто в мире бизнеса не должен был видеть этой слабости.

Я проверил внутренний карман пиджака. Бархатная коробочка с кольцом была на месте. План на вечер был четким и ясным: принять должность, закрепить статус, сделать красивый жест для прессы. Я выдохнул, надевая свою привычную маску холодного, расчетливого ублюдка, и вышел из номера.

Когда я спустился в бальный зал, официальная часть уже шла полным ходом. Гул голосов, звон хрусталя, вспышки камер. Я уверенным шагом направился сквозь толпу, краем глаза замечая нужных мне людей. Мой взгляд выхватил Элеонору. Она стояла рядом со своим отцом, идеальная, как картинка из глянцевого журнала, в элегантном изумрудном платье с V-образным вырезом, выгодно подчеркивающим фигуру. Её золотистые локоны мягкими волнами спадали на плечи, а в ушах сверкали дорогие украшения. Она о чем-то беседовала с девушкой в глухом, темно-графитовом наряде.

Я направился к ним, на ходу поправляя запонки.

Но чем ближе я подходил, тем страннее себя чувствовал. Мой взгляд сфокусировался на собеседнице Эли. Темные, почти черные волосы, убранные в строгий, безупречно гладкий низкий пучок. Тонкая, изящная шея, на которой тускло поблескивала едва заметная золотая цепочка. Глухое, закрытое платье с длинными рукавами и воротником-стойкой сидело на ней как вторая кожа, создавая образ неприступной крепости.

И вдруг, без всякой логической причины, в моей груди что-то с оглушительным хрустом провернулось.

Дыхание перехватило. Та самая черная дыра, та фантомная боль, которая мучила меня все эти годы после аварии, внезапно вспыхнула с такой силой, что мне на секунду показалось, будто ребра прямо сейчас проломятся внутрь. Сердце ударилось о грудную клетку и сорвалось в бешеный ритм.

Я не знал эту девушку. Мой мозг упрямо твердил, что я вижу её впервые в жизни. Но когда она повернула ко мне свое бледное, аристократичное лицо с ярким акцентом темной, винной помады на губах, мое тело закричало о другом. Глядя в её холодные, нечитаемые глаза, я ощутил дикую, иррациональную потребность прикоснуться к ней.

Я стиснул челюсти так, что желваки заиграли на скулах, и подавил этот приступ. Никаких эмоций. Только контроль.

Я подошел вплотную, по-хозяйски приобнял Элеонору за талию и поцеловал её в висок, намеренно демонстрируя статус.

— Дорогой, познакомься, — заворковала Эля. — Это Ярослава Алексеевна Белозерова. Тот самый ведущий аналитик петербургского филиала...

Белозерова. Так вот как выглядит гений аналитики, о котором мне все уши прожужжал Марк.

Я протянул ей руку.

— Рад знакомству, госпожа Белозерова. Марк действительно отзывался о ваших компетенциях в исключительно превосходных степенях.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд. В её глазах не было ни капли страха или трепета перед новым начальством. Там был чистый лед. Она медленно вложила свои пальцы в мою ладонь. Кожа у нее была ледяной, но от этого короткого соприкосновения меня прошило током от кончиков пальцев до самого затылка.

— Взаимно, Кирилл Артемьевич, — её голос прозвучал сухо, безжизненно. Она выдернула руку с такой поспешностью, словно ей было неприятно мое прикосновение.

Это зацепило мое самолюбие. Я решил проверить её на прочность.

— Я успел просмотреть сводку по вашему последнему отчету, пока летел сюда, — начал я, переходя в жесткий, деловой тон, и взял бокал у Эли. — Вы предлагаете расторгнуть контракт со «СтройИнвестом». Смелое решение, учитывая их связи на федеральном уровне. Вы уверены в своих расчетах, или это интуитивное допущение на фоне общего падения рынка?

Её ответ ударил меня наотмашь своей бескомпромиссной, стальной логикой. Она оперировала цифрами, процентами и коэффициентами так, словно вообще не была человеком. Она отчитала меня, как школьника, прямо и жестко заявив, что корпорация потеряет двести миллионов, если будет слушать интуицию, а не сухие факты.

Я чуть склонил голову, разглядывая её. Удивительно. В этом хрупком теле, застегнутом на все пуговицы, скрывался безжалостный, гениальный ум.

— Жестко. Но аргументировано, — я усмехнулся дежурной улыбкой. — Что ж, госпожа Белозерова, Марк был абсолютно прав. Вы не оставляете шансов на дискуссию.

Она лишь вежливо, холодно ответила, что цифры констатируют факты.

Я отвернулся, чувствуя себя так, словно только что прошел по краю пропасти. Меня тянуло к ней, и эта непонятная, больная тяга раздражала меня до зубовного скрежета. Я должен был выкинуть её из головы.

Через несколько минут Марк взял микрофон и объявил о моем назначении. Я поднялся на сцену, глядя на сотни устремленных на меня глаз. Произнес заранее заготовленную речь об агрессивной экспансии, о жестком руководстве и лидерстве. Я чувствовал себя в своей тарелке. Власть, деньги, влияние — вот моя реальность.

Пришло время финального аккорда.

Я нашел взглядом Элеонору. Спустился к ней под прицелы десятков телекамер. Мой голос звучал бархатно и уверенно, когда я говорил о том, что она — мой «разумный и достойный выбор». Никакой любви в моих словах не было, только сухой расчет, завуалированный под красивую обертку.

Я опустился на одно колено, открыл бархатную коробочку с бриллиантом.

— Ты станешь моей женой?

Эля ответила согласием, едва не плача от счастья. Зал взорвался аплодисментами, защелкали камеры. Я обнял её, целуя, празднуя свою идеальную пиар-кампанию.

Но поверх плеча своей сияющей, идеальной невесты мой взгляд против воли метнулся к колонне. Туда, где стояла Ярослава Белозерова. Она сжимала бокал с водой, глядя на нас совершенно мертвым, ледяным взглядом, и в этот момент, под оглушительные овации зала, моя душа почему-то завыла от необъяснимого, невыносимого отчаяния.

Будни в петербургском филиале начались с жесткого, выверенного ритма. Первым делом я подтянул свою старую команду — Матвея, Дэна и Игоря. Мне нужны были проверенные люди на ключевых направлениях, те, кому можно было доверить финансовые потоки без лишних вопросов. С ними было просто: мы понимали друг друга с полуслова, разделяя прагматичный и циничный подход к бизнесу.

Но уже на второй неделе моя выстроенная система дала сбой. На общем утреннем совещании Сергей Владимирович Вербицкий, мой будущий тесть и ключевой инвестор, продавил решение, от которого у меня внутри всё заледенело. Он скомканно, но безапелляционно заявил, что его дочь Элеонора должна погрузиться в реальные бизнес-процессы компании и стать «куратором по стратегическому развитию» в одном из ключевых отделов.

Я едва сдержался, чтобы закатить глаза прямо за столом переговоров. Все доводы здравого смысла кричали о том, что это абсурд. Элеонора была создана для светских раутов, бутиков, благотворительных вечеров и бессмысленного спускания денег. Какой из нее корпоративный куратор? Но открыто спорить с тестем накануне масштабного слияния активов было стратегически неверно.

Пришлось искать компромисс. И тогда в голове родился единственный рабочий план: отправить Элю к Ярославе Белозеровой. Я прекрасно знал результаты тестов и жесткую хватку этого аналитика. Я был уверен, что гениальный ум Яси легко удержит баланс, не позволит Элеоноре наломать дров, а сама Эля, столкнувшись с сухой, безжалостной рутиной и холодным профессионализмом Белозеровой, завоет от скуки уже через пару дней и сбежит по собственному желанию. Идеальное решение на бумаге.

Но реальность оказалась куда сложнее.

В тот же день дверь моего кабинета резко открылась, и на пороге появилась Ярослава. В своем глухом графитовом платье, собранная и ледяная, она выглядела воплощением безупречной логики. Ее возмущение было предельно обоснованным: она пришла доказывать, что непрофессионал в аналитическом отделе разрушит все расчеты.

Когда она стояла передо мной, меня снова прошило тем самым странным, болезненным током. Внутри всё сжалось, требуя подойти ближе, коснуться, защитить. Но мой разум взбесился от этого наваждения. Я ненавидел эту необъяснимую слабость к чужому человеку. Плюс ко всему, я должен был держать марку жесткого руководителя перед лицом её бунта.

Я сорвался. Вложил в свой голос максимум ядовитого метала, отчитывая её за попытку качать права, и бросил дежурную фразу про отдел кадров. Я видел, как дрогнули её идеальные черты лица, как она задохнулась от несправедливости, и в этот момент моя собственная душа словно обливалась кислотой. Я гнал её из кабинета не потому, что она была плохим сотрудником, а потому, что находиться с ней рядом на расстоянии вытянутой руки становилось физически невыносимо.

Позже в тот же день этот внутренний ад получил продолжение.

Проходя по коридору, я случайно заглянул в нишу у кулера и увидел ужасающую картину. Мои друзья — Матвей и Игорь — прижали Ярославу к стене. Матвей нагло лапал её за плечо, Игорь распускал руки, а она отбивалась, зажатая в угол, бледная и напуганная.

В ту же секунду во мне взорвался первобытный, ослепляющий звериный инстинкт. Кровь ударила в виски с такой силой, что мир перед глазами покраснел. Я хотел разорвать их голыми руками за то, что они посмели коснуться её.

Но в следующий миг холодный рассудок, выстроенный годами после аварии, сработал как предохранитель.

Стоп. Я — генеральный директор. Рядом со мной мои топ-менеджменты, мои давние друзья. Если я сейчас сорвусь из-за какой-то рядовой сотрудницы филиала, устрою драку в коридоре корпорации, это подорвет мой авторитет, разрушит репутацию и вызовет массу вопросов, на которые у меня не было ответов. Почему меня так задело именно её унижение? Что она значат для меня, человека без памяти?

Страх выдать свою внутреннюю уязвимость заставил меня совершить худшее. Я включил защитный механизм защиты статуса и... переложил вину на неё.

Я жестко оборвал их, а затем обрушился на Ярославу с ледяным, брезгливым презрением, обвинив в дешевом флирте на рабочем месте. Я заставил себя смотреть на неё как на грязную девку, хотя изнутри меня разрывало отчаянное желание взять её за руки и вытащить из этого гадюшника.

Когда она стояла перед моими глазами — униженная, оглушенная моей жестокостью, с капающей на пол водой с манжетов, — я чувствовал себя последней тварью на земле. Я оттолкнул её своими же руками, подписав приговор собственному сердцу, которое так безумно и безнадежно тянулось к женщине, не имеющей права существовать в моем идеальном, расчетливом мире.