Глава 18. Кирилл

Вопрос повис в воздухе тяжелой, звенящей паузой.

Матвей, Дэн и Игорь переглянулись, словно я спросил у них какую-то абсолютную нелепость, а затем комната взорвалась дружным, раскатистым хохотом.

— Девушка? Серьезные отношения? У тебя?! — Матвей смеялся так, что расплескал виски из своего стакана. — Кир, брат, ты после комы совсем романтиком стал? Какие отношения!

— У тебя был четкий принцип: никаких обязательств, — подхватил Игорь, отсмеявшись. — Были девчонки на одну ночь. Были те, кого ты разводил на спор. Клубные тусовщицы, модели... Но чтобы ты с кем-то «встречался»? За ручку ходил? Никогда. Для тебя это всё было расходным материалом.

— Ну, технически, у тебя есть невеста, — пожал плечами Дэн. — Та, которую тебе родители подобрали для слияния капиталов. Но ты на неё всегда плевать хотел. Мы её только на официальных приемах и видели. Так что, расслабься. Никакой убитой горем Джульетты в твоем прошлом не было и нет.

Они говорили это легко, с абсолютной уверенностью, и логически я должен был им поверить. Но фантомная боль под ребрами не исчезла. Она лишь затаилась, пульсируя в такт сердцебиению.

Прошло несколько дней. Я задыхался в родительском особняке, окруженный гиперопекой матери и чужими воспоминаниями друзей. Марк упомянул, что до аварии я жил отдельно, в собственном пентхаусе в центре города. Я потребовал ключи.

Сев за руль своего нового автомобиля, я впервые за четыре года поехал туда, где, по идее, находилась моя личная, нефильтрованная жизнь.

Когда тяжелая входная дверь открылась, впуская меня внутрь, я замер на пороге. Воздух в двухуровневой квартире был спертым, пахло нежилым помещением и легким слоем пыли, которую не успела убрать клининговая служба. Я медленно шел по комнатам. Дорогая мебель, панорамные окна, холодный минимализм.

Мой мозг молчал. Никаких вспышек, никаких образов. Вроде бы всё было абсолютно незнакомым.

Но мое тело... Мое тело вело себя иначе.

Я инстинктивно, не задумываясь, безошибочно находил выключатели в темноте коридора. Я знал, на какой полке стоят стаканы. А когда я вошел на просторную кухню и случайно коснулся ладонью прохладной поверхности кухонного острова... меня прошило током.

В груди внезапно, без всякой логической причины, стало горячо и тесно. Это было такое острое, щемящее чувство уюта и нежности, что я судорожно выдохнул, опираясь обеими руками о столешницу. Словно на этой самой кухне происходило нечто настолько важное, настолько светлое, что даже стертая в порошок память не смогла уничтожить этот эмоциональный отпечаток.

Вместо того чтобы заказать доставку еды, как это сделал бы типичный мажор из рассказов Матвея, я открыл холодильник, куда домработница предусмотрительно загрузила продукты, и достал овощи и мясо.

Я начал готовить. Мои руки, те самые руки, которые четыре года назад не могли удержать ложку, сейчас двигались с удивительной, отточенной уверенностью. Я машинально шинковал овощи, подбирал специи, обжаривал стейк до идеальной степени прожарки. Мышечная память работала в обход разрушенных нейронных связей.

Ужиная в тишине пустой квартиры приготовленной собственными руками едой, я жевал и чувствовал, как внутри разрастается колючее подозрение.

Я умел готовить. И готовил отлично. Этот навык не имел ничего общего с образом отмороженного тусовщика, спускающего миллионы в ресторанах и клубах. Этот навык говорил о заботе. О домашнем уюте.

Моя жизнь явно делилась на «до» и «после». И если друзья и родители взахлеб рассказывали мне о периоде «до», то период «после» — тот самый, где я стоял у плиты на этой кухне и чувствовал тепло в груди — они либо не знали, либо намеренно скрывали. И я упускал что-то критически важное.

На следующий день я поехал в МИЭП.

Я бродил по гулким коридорам университета, стоял в главном атриуме, смотрел на огромный плазменный экран под потолком. Ничего. Стены были просто стенами. Они не говорили со мной.

В обеденный перерыв я пересекся в соседнем кафе с несколькими бывшими одногруппниками. Это были не близкие друзья из моей свиты, а просто парни с потока, которые когда-то крутились рядом. Узнав меня, они с радостью подсели за столик.

Их рассказы ничем не отличались от того, что говорили Матвей и Дэн. Да, я был местным королем. Да, отморозком, но крутым, неприкасаемым, держащим в страхе весь курс.

— Слушай, Кир, а ты реально ничего не помнишь? — спросил один из них, отпивая кофе. — Даже тот эпичный финал перед твоей аварией?

— Какой финал? — я напрягся, подавшись вперед.

— Ну, твой последний спор! Это же легенда была, чувак, — парень засмеялся, качая головой. — Лучший развод за всю историю МИЭПа. Мы до сих пор иногда вспоминаем.

— Рассказывай, — сухо приказал я.

— Да ты поспорил на одну девчонку с потока. Серую мышь, заучку. Разыграл перед ней влюбленного рыцаря, притащил к себе в пентхаус, затащил в постель... а сам поставил скрытую камеру. И на следующий день всё это хоум-видео вместе с твоими сообщениями о пари вывели прямо на главный экран в холле! Она стояла там, смотрела на всё это... Эпик просто! Ты её уничтожил, размазал в ноль.

Слова ударили меня в солнечное сплетение кувалдой.

Воздух в легких мгновенно закончился. К горлу подкатил тошнотворный, жесткий ком, а в ушах зашумело.

— Я... снял это на видео? И показал всем? — мой голос прозвучал чуждо, надтреснуто.

— Ну да! Идеальная подстава! — закивал второй одногруппник, не замечая моего состояния.

Я смотрел на их веселые лица, и меня мутило от физического отвращения. К ним. К самому себе. Я не мог поверить, что человек, чье имя я ношу, был способен на такую запредельную, нечеловеческую мерзость. Использовать доверие девушки, вывернуть её наизнанку перед толпой, растоптать её достоинство ради смеха? Это был не просто цинизм. Это был садизм чистой воды.

— Где она? — прохрипел я, сжимая край стола побелевшими пальцами так сильно, что затрещало дерево. Мне нужно было увидеть её. Упасть в ноги, молить о прощении, сделать хоть что-то, чтобы искупить этот ад.

Парни удивленно переглянулись, пожав плечами.

— Да без понятия. Она же была не из нашего круга. Так, из простых. После того инцидента она просто исчезла. Забрала документы, больше в универе не появлялась и диплом не получила. Жизнь ты ей, конечно, сломал конкретно. Но она сама виновата, нечего было губу раскатывать на таких, как мы...

Я резко встал, опрокинув стул, бросил на стол смятую купюру и пулей вылетел на улицу, задыхаясь.

Ледяной воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Я прислонился спиной к кирпичной стене здания, закрыв лицо руками.

Из-за меня, из-за моей больной, извращенной забавы, была сломана человеческая жизнь. Девушка, чьего лица и имени я даже не мог вспомнить, лишилась образования, будущего, веры в людей. Я был монстром. И самое страшное — я не имел ни малейшего понятия, как найти ту, кого я уничтожил, чтобы попытаться склеить хотя бы осколки того, что от неё осталось.

Шло время. Месяцы постепенно складывались в годы, покрывая зияющую дыру в моей памяти толстым слоем повседневной рутины.

Сначала я пытался искать. Нанимал частных детективов, пытался найти хоть какие-то следы той безымянной девушки, жизнь которой разрушил. Но вводных данных было катастрофически мало: «не из нашего круга», «забрала документы», «исчезла». В мегаполисе без имени и фамилии найти человека было практически невозможно, а мои старые приятели, казалось, специально уходили от ответов, ссылаясь на то, что никогда ею не интересовались. В какой-то момент я понял, что бьюсь головой о бетонную стену. Прошлое было мертво. И я принял решение оставить его в покое, сосредоточившись на настоящем.

Моим единственным спасением, моим наркотиком и смыслом жизни стала работа.

Я вгрызался в дела корпорации с одержимостью фанатика. Я дневал и ночевал в офисе, изучал рынки, проводил жесткие переговоры, выбивал для компании сложнейшие тендеры. Мне нужно было доказать себе, отцу и Марку, что от того избалованного мажора не осталось и следа. И у меня получилось. Мой мозг, лишенный эмоциональных привязанностей прошлого, работал как идеальный, холодный суперкомпьютер. Спустя три года непрерывной пахоты я, наконец, встал с отцом и братом на одну ступень. Я заслужил свое место в совете директоров не по праву фамилии, а по праву жесткого, эффективного управленца.

Именно тогда, в один из вечеров за бокалом коньяка в домашнем кабинете, отец завел этот разговор.

— Ты доказал свою состоятельность, Кирилл, — произнес он, глядя на меня с тяжелым, одобрительным прищуром. — Компания в надежных руках. Но для полного образа стабильного партнера в глазах инвесторов тебе не хватает одного. Семьи. Твоя невеста, Элеонора, и так прождала слишком долго. Сначала твоя реабилитация, потом твое становление в бизнесе. Пора выполнить договоренности между нашими семьями.

Я не стал спорить. Логика отца была безупречна. За эти годы я так и не встретил никого, кто смог бы пробудить во мне хотя бы подобие тех чувств, которые, как мне казалось, я испытывал на своей пустой кухне. Моя душа оставалась глухой и замороженной. Любовь казалась мне мифом, а вот партнерский, династический брак — понятной и выгодной бизнес-моделью.

Наше «новое» знакомство с Элеонорой состоялось в дорогом ресторане. Я не помнил её, поэтому для меня это была встреча с чистого листа.

Она оказалась именно такой, какой её описывали: безупречно красивая, ухоженная, с идеальными манерами светской львицы и холодным, расчетливым взглядом. Эля носила дорогие бренды, говорила о выставках и инвестициях, улыбалась нужным людям. Глядя на неё, в моей груди не дрогнул ни один нерв. Не было ни трепета, ни искры, ни желания узнать, что скрывается за этой глянцевой обложкой. Но мне это было и не нужно. Она идеально подходила на роль жены генерального директора. Идеальная функция для идеального фасада.

Мы начали выходить в свет. Репортеры светской хроники быстро окрестили нас самой красивой и обсуждаемой парой столицы. Вспышки камер, красные дорожки, благотворительные аукционы — мы играли свои роли безукоризненно, демонстрируя публике образцовый союз двух влиятельных семей.

Так прошло еще некоторое время, пока на одном из традиционных семейных ужинов Марк не положил на стол передо мной папку.

— Я расширяю присутствие в столице и забираю под себя часть международных активов, — спокойно сообщил брат. — Петербургский филиал остается без руководства. Показатели там начали проседать. Мне нужен там человек, которому я доверяю на сто процентов. Ты принимаешь должность генерального директора филиала, Кирилл.

— Я согласен, — ответил я без колебаний. Новый вызов, новый город, новые масштабы. Это было именно то, что мне сейчас требовалось, чтобы окончательно заглушить любые остатки фантомной тоски.

Через несколько недель намечался грандиозный банкет, приуроченный к подписанию крупного слияния с нашими западными партнерами. Собираясь на это мероприятие, завязывая перед зеркалом галстук-бабочку, я принял абсолютно прагматичное решение.

В кармане моего смокинга лежала бархатная коробочка с кольцом, инкрустированным бриллиантом в пять карат.

Сделать предложение Элеоноре прямо там, в бальном зале, на глазах у сотен журналистов, конкурентов и будущих акционеров — это был гениальный пиар-ход. Романтичный жест наследника империи поднимет котировки акций компании на несколько пунктов, обеспечит нам передовицы всех деловых изданий и закрепит за мной образ надежного, семейного человека накануне вступления в должность в Петербурге.

Никакой романтики. Только холодный расчет. Я застегнул пуговицу пиджака, посмотрел в свои пустые, ничего не выражающие серые глаза в отражении, и вышел из гардеробной.