Глава 17. Кирилл

Семь лет назад

Возвращение из небытия не было похоже на пробуждение ото сна. Это было мучительное, медленное всплытие со дна черного, ледяного океана, где каждый дюйм пространства был заполнен густой, удушающей болью.

Сначала появился звук. Мерный, раздражающий, ритмичный писк кардиомонитора. Затем — запах. Резкий, стерильный аромат медицинского спирта, хлора и каких-то синтетических медикаментов. И только потом, спустя бесконечно долгое время, сквозь свинцовую тяжесть сомкнутых век пробился режущий, ослепительно-белый свет.

Я попытался открыть глаза, но веки не слушались. Я попытался сделать вдох, но горло обожгло огнем — там стояла жесткая пластиковая трубка аппарата ИВЛ. Паника, первобытная и слепая, затопила сознание, но тело отказалось на нее реагировать. Я был заперт в собственном теле, как в бетонном саркофаге.

Когда мне наконец удалось приоткрыть глаза, мир предстал передо мной размытым, дрожащим пятном. Надо мной склонились люди в синих хирургических костюмах. Они говорили на чужом, гортанном языке — кажется, немецком. Я попытался пошевелить пальцами рук, но не почувствовал их. Попытался повернуть голову и тут же захлебнулся от пронзительной, сводящей с ума боли, прошившей шею и затылок. Моя голова была жестко зафиксирована тяжелой металлической конструкцией.

Кто я?

Этот простой вопрос вспыхнул в мозгу и тут же растворился в звенящей пустоте. Я попытался ухватиться за свое имя, за воспоминания о вчерашнем дне, о детстве, о лицах родителей... Ничего. Абсолютный, стерильный белый шум. Мой разум был стерт, отформатирован, уничтожен.

Позже, когда трубку вытащили из горла, и я смог воспринимать окружающую реальность, из обрывков разговоров врачей и человека, который назвался моим старшим братом Марком, я начал узнавать чудовищную правду о себе.

Меня звали Кирилл Воскресенский. И последние несколько месяцев я провел в глубокой коме в одной из лучших частных нейрохирургических клиник Швейцарии.

Марк сидел у моей кровати, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами, и рассказывал мне историю, которая казалась сценарием жуткого фильма. Он говорил, что на какой-то закрытой вечеринке мне подмешали тяжелую синтетическую дрянь. Но мой организм почему-то выдал парадоксальную реакцию. Вместо того чтобы отключиться в спальне, я в состоянии тяжелейшего наркотического опьянения, движимый каким-то маниакальным, необъяснимым порывом, вырвался из дома. Друзья упустили меня из виду. Я сел за руль своего внедорожника.

Марк говорил, что экспертиза показала скорость свыше 180 километров в час. Я летел по ночной трассе, словно от этого зависела чья-то жизнь. Я куда-то отчаянно спешил. К кому-то спешил.

А потом был крутой поворот, мокрый асфальт, бетонное ограждение и лобовое столкновение с опорой моста. Машину разорвало на куски.

Врачи собирали меня по частям, как сломанный конструктор. Тяжелейшая черепно-мозговая травма, множественные осколочные переломы. В мой позвоночник были вживлены титановые пластины и винты, скрепляющие раздробленные позвонки. В черепе стояла металлическая сетка. Мое тело было картой хирургических швов. Семья задействовала все свои колоссальные связи и финансы, чтобы спецбортом вывезти меня из России сюда, к лучшим мировым светилам, лишь бы вытащить с того света.

Они спасли мою жизнь. Но они не смогли спасти меня самого.

Тотальная амнезия — так звучал приговор неврологов. Из-за повреждения лобных и височных долей, усугубленного токсическим воздействием наркотиков в момент аварии, нейронные связи, отвечающие за память, были разорваны.

Я не помнил ничего из того, о чем говорил Марк. Я закрывал глаза и пытался найти в своей голове хоть что-то. Лишь иногда, в лихорадочном полусне, сквозь пелену медикаментов пробивалась одна-единственная, смазанная вспышка: ослепляющий свет фар, рев мотора и разрывающее грудную клетку, невыносимое чувство, что я опаздываю. Что я должен кого-то спасти. Что-то невероятно важное, хрупкое и родное утекает сквозь пальцы. Но лица не было. Имени не было. Только леденящий душу страх потери.

А затем начался настоящий ад реабилитации.

Я, Кирилл Воскресенский — как утверждал Марк, наследник империи, уверенный в себе, циничный и сильный парень — лежал в кровати, не способный самостоятельно перевернуться на бок.

Мои мышцы атрофировались за месяцы комы. Я заново учился дышать, глотать, говорить. Мой голосовой аппарат выдавал лишь невнятное мычание и хрипы. Каждое движение причиняло дикую боль из-за вживленного в позвоночник металла.

Самым страшным было не отсутствие памяти, а тотальная, унизительная беспомощность.

Я помню свой первый обед, когда мне разрешили сидеть под углом в сорок пять градусов. Медсестра поставила передо мной поднос с перетертым супом. Я отказался от её помощи, желая доказать самому себе, что я еще человек. Моя правая рука, дрожащая, бледная, обтянутая кожей поверх костей, медленно потянулась к пластиковой ложке. Пальцы не слушались. Они сжимались судорожно, не попадая по черенку.

Стиснув зубы до скрежета, обливаясь холодным потом от напряжения, я всё-таки ухватил ложку. Зачерпнул немного бульона и медленно понес ко рту.

Но на полпути мышцы свело жесточайшим спазмом. Рука дернулась. Ложка выскользнула из ослабевших, непослушных пальцев, с глухим стуком упав на поднос, а желтый бульон расплескался по моей чистой больничной рубашке и простыням.

Медсестра тут же бросилась ко мне с салфетками, что-то мягко щебеча на немецком, пытаясь успокоить. А я сидел, прикованный к постели, глядя на свои трясущиеся, бесполезные руки, и чувствовал, как по моим впалым щекам катятся горячие, злые слезы абсолютного бессилия.

Я не знал, кто я такой. Я не мог вспомнить ни одного лица из своего прошлого. Я был сломанной, разбитой оболочкой, внутри которой зияла огромная, черная дыра. Дыра, которая болела фантомной болью по чему-то самому важному в моей стертой жизни, о чем я даже не подозревал.

Четыре года. Четыре года бесконечного, выматывающего ада, состоящего из боли, пота, стиснутых зубов и отчаяния.

Мой путь от инвалидной коляски до первых самостоятельных шагов был похож на восхождение на Эверест без кислородных баллонов. Я заново учился управлять своим телом, привыкая к тому, что теперь мой позвоночник скреплен титаном, а каждое резкое движение отдается тупой ноющей болью. Но я справился. Физически я был восстановлен. Мой разум тоже функционировал безупречно: я снова мог решать сложные задачи, анализировать информацию, управлять процессами. Я заново выучил языки, восстановил профессиональные навыки. Я стал даже жестче, собраннее и холоднее, чем описывали меня врачи до травмы.

Но моя память так и осталась чистым листом.

Возвращение в Россию было обставлено с помпой. Частный борт, личный водитель, роскошный загородный особняк семьи Воскресенских.

У парадных дверей меня встречали родители. Мама, едва увидев меня спускающимся по ступеням машины без трости, разрыдалась, бросившись мне на шею. Отец, суровый и сдержанный человек, крепко, до хруста в костях обнял меня, и я заметил, как блестят его глаза. Я обнимал их в ответ, гладил мать по спине, говорил правильные слова. Но внутри меня царила звенящая, вежливая пустота. Я знал, что это мои родители, только потому, что так сказал Марк, который все эти годы контролировал мое лечение и регулярно прилетал в клинику. Логически я понимал, что должен их любить, но эмоциональной привязки не было. Они были для меня незнакомцами из прочитанной книги.

То же самое касалось и парней, которые ждали меня в просторном холле дома. Матвей, Игорь и Дэн.

— Брат! С возвращением! — Матвей первым стиснул меня в медвежьих объятиях, хлопая по спине так, что титановые пластины жалобно скрипнули.

Они смеялись, шутили, вели себя так, словно мы расстались только вчера. По словам Марка, это были мои лучшие друзья, с которыми я делил жизнь со школы. Я вежливо улыбался, кивал, позволял им увлечь себя в свою старую комнату на втором этаже, чтобы «отметить возвращение в узком кругу».

Моя спальня выглядела как номер в дорогом, безликом отеле. Темное дерево, кожа, идеальный порядок. Ни единой зацепки, ни одной детали, которая могла бы пробудить во мне хоть искру узнавания.

Парни уселись на кожаные диваны, разлили по стаканам дорогой виски (я от алкоголя отказался, сославшись на медицинские запреты) и начали увлеченно погружать меня в мое же прошлое.

Они наперебой рассказывали о том, как мы жили до аварии. Доставали телефоны, показывали сотни фотографий и видеороликов. Вот я за рулем спорткара на нелегальных уличных гонках, сжимаю руль, а на спидометре двести сорок. Вот мы громим VIP-ложу какого-то модного клуба, швыряясь деньгами. Вот закрытые тусовки, где алкоголь лился рекой, а границы дозволенного стирались напрочь.

— А помнишь, как мы на первокурсниц спорили? — хохотнул Дэн, откидываясь на спинку дивана. — У тебя вообще была безотказная схема. Ты их сначала игнорировал, а потом делал один широкий жест, и они сами в штаны прыгали! Мы тогда на такие бабки играли...

— Да, Кир, ты был тем еще дьяволом, — поддержал Матвей, салютуя мне бокалом. На его губах играла самодовольная улыбка. — Мы весь город на ушах стояли. Жгли так, что дым коромыслом шел. Никаких тормозов, никаких правил.

Я сидел в кресле, сцепив пальцы в замок, и смотрел на экран смартфона, который мне протянул Игорь. На видео молодой парень с моим лицом, пьяный, с высокомерной, жестокой ухмылкой, выливал шампанское на голову какому-то официанту, пока остальные ржали на заднем фоне.

Я смотрел на это и чувствовал, как к горлу подкатывает глухая, ледяная тошнота.

Миллионы, спущенные на грязные развлечения. Игры с чужими жизнями, сломанные судьбы ради забавы и адреналина. Споры на живых людей. Высокомерие, цинизм и абсолютная безнаказанность.

Глядя на того отморозка с экрана, на этого избалованного монстра, которым я был, я внезапно поймал себя на пугающей мысли. Я был рад. Я был искренне, до дрожи счастлив, что моя память стерта. Я не хотел иметь ничего общего с тем подонком, который смотрел на меня с этих фотографий. Тот Кирилл Воскресенский умер на ночной трассе под искореженным металлом, и я не собирался его воскрешать. Текущая версия меня вызывала куда больше уважения.

Но было в этом всем одно критическое несоответствие.

Вроде бы всё встало на свои места. Родные рядом, друзья сидят напротив, финансовое будущее обеспечено, прошлое разложено по полочкам и задокументировано в видеофайлах. Картина была полной.

Но моя душа почему-то была не на месте.

Где-то там, под ребрами, зияла черная, пульсирующая дыра. Фантомная боль, которая преследовала меня все эти четыре года в швейцарской клинике, никуда не делась. Наоборот, вернувшись сюда, в этот дом, она обострилась до предела. Мне казалось, что я задыхаюсь. Будто из этой тщательно воссозданной мозаики моей жизни вырвали самый важный, центральный фрагмент, без которого всё остальное не имело абсолютно никакого смысла.

Я смотрел на смеющихся парней, на их расслабленные лица, и чувствовал, как внутри нарастает необъяснимая, глухая тревога. Чего-то не хватало. Кого-то не хватало.

Матвей что-то рассказывал про очередную поездку в Монако, но я жестко оборвал его на полуслове.

— Парни, — мой голос прозвучал низко и непривычно холодно, заставив их мгновенно замолчать.

Я подался вперед, опираясь локтями о колени, и внимательно, испытующе посмотрел каждому из них в глаза.

— У меня была девушка?