Глава 13. Кирилл
20 сентября. 11:30
Я вел машину, почти не фокусируясь на серой ленте асфальта. Пальцы на руле ныли — разбитые, распухшие костяшки при каждом движении напоминали о вчерашней кровавой бане, которую я устроил прямо в VIP-ложе «Icon». В ушах до сих пор стоял этот унизительный, звонкий, какой-то гиений хохот моих «друзей» и тихий, надломленный шепот Яси: «Это причиняет дискомфорт...».
Черт. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким законченным, эталонным дерьмом. Даже когда Аглая влепила мне пощечину, это было... понятно. Заслуженно. Прозрачно. Но то, что произошло вчера, когда я просто сидел с бокалом виски и смотрел, как стая зажравшихся мажоров втаптывает в грязь девчонку, которая доверилась мне и пришла на мою территорию — это было дно. Моё личное марианское дно.
Сначала я пытался «по-хорошему». Сквозь зубы бросил им, чтобы заткнулись. Но Дэн и Игорь, подогретые элитным алкоголем и абсолютной уверенностью в собственной безнаказанности, решили, что я играю в какую-то новую ироничную игру. Они привыкли, что «Ветошь» — это общая мишень, громоотвод для их комплексов. Когда Игорь выдал очередную мерзкую шутку про «ржавые микросхемы» и «протечку масла», глядя на слезы Яси, внутри меня что-то окончательно, с хрустом, сорвалось.
Я вспылил так, как не вспыхивал никогда в жизни. Впервые я поднял руку на тех, с кем рос. Драка была быстрой, злой и оглушительно бессмысленной. Пару точных двоек в челюсть, хруст чьего-то носа о край стола, перевернутая мебель. Я ушел из клуба, оставив их в состоянии грогги, с разбитыми лицами и полным, абсолютным непониманием того, почему их лидер внезапно превратился в цепного пса, вставшего на защиту «дефектного робота».
По пути домой, в три часа ночи, я заехал в круглосуточный цветочный бутик. Сестра Марины, заправлявшая там, даже бровью не повела, увидев мой синяк и кровь на рубашке. В нашем кругу такие «аксессуары» никого не удивляли. Я купил огромную охапку гортензий — пышных, нежно-голубых, почти прозрачных. Яся почему-то ассоциировалась у меня с чем-то таким же сложным, многослойным и пугающе хрупким.
А потом я зашел в квартиру и увидел эти пакеты. Гора брендового шмотья, за которое любая девчонка в МИЭПе продала бы душу, просто валялась в коридоре у её двери. Как мусор. Как отработанный материал.
— Твою мать... — выдохнул я тогда в мертвую пустоту прихожей.
Она не просто обиделась. Она провела жирную черту, вычеркнув всё, что я пытался ей навязать. Я поставил цветы в вазу на кухне и ушел в свою спальню, но сон не шел. Стоило закрыть глаза, и я видел её маленькую фигурку, убегающую из клуба на этих чертовых каблуках, которые я сам её заставил надеть.
Утро началось с фиаско. Я хотел стать «заботливым парнем» из ромкомов, извиниться делом, а не словами. Хотел, чтобы она проснулась от запаха кофе, а не от запаха горелого масла. Но кулинария оказалась сильнее меня. И всё же... Яся дала мне шанс. Она не ушла в общагу, не вызвала полицию, хотя после вчерашнего имела на это полное моральное право.
Я запутался. Весь этот гребаный спор на «Гелик» теперь казался мне мелкой, грязной возней в песочнице. Аглая? Я был уверен, что люблю её, но её вчерашние слова о том, что я «жалок», продолжали крутиться в мозгу, как заезженная пластинка. И этот препод... Алексей Дмитриевич. Он раздражал меня до судорог в челюсти. Его правильность, его «Порше», его покровительственный тон. Он смотрел на Ясю так, будто видел в ней человека с самого первого дня. А я... я только сейчас начинал прозревать.
Мне нужно было поговорить с кем-то, кто не является частью моей компании дегенератов. Поэтому я поехал к Марку.
Майбах старшего брата уже стоял на парковке «Москва-Сити». Я поднялся на последний этаж, игнорируя шепот секретарш, которые явно пялились на мой свежий багровый синяк на скуле. Марк сидел в своем кресле-троне, изучая квартальные графики. Он поднял голову, и его брови медленно поползли вверх.
— Вижу, наш «взявшийся за ум» наследник провел исключительно продуктивную ночь, — Марк откинулся назад, сцепив пальцы в замок. — Судя по лицу, ты либо пытался обнять летящий грузовик, либо наконец-то встретил кого-то, кто сильнее тебя по духу. Зачем приехал, Кир? Денег на ремонт «Мерса» не дам.
Я рухнул в кожаное кресло напротив и на мгновение закрыл глаза ладонями.
— Марк, мне нужен совет. И, ради всего святого, обойдись без своих обычных едких подколок. Я, кажется, по уши влип в ситуацию, которую мой мозг не может просчитать.
— Это связано с той девочкой из общаги? — Марк мгновенно стал серьезным. Его голос потерял насмешливый тон, который он использовал для семейных посиделок.
— С ней. С Аглаей. С моими друзьями, которых я вчера чуть не поубивал прямо в ложе. Марк... почему она ведет себя как программа? И почему меня так выбешивает, когда кто-то другой проявляет к ней интерес? Это вообще нормально? Или я просто окончательно слетел с катушек?
Я выложил ему всё. Про алгоритмы Яси, про её пугающую честность, про поцелуй, который выбил из меня дух, и про то, как я струсил и позволил её унизить. Марк слушал молча, и в его взгляде я впервые увидел не снисхождение старшего к младшему, а что-то похожее на глубокое понимание.
Марк молчал долго, постукивая дорогим пером по полированной столешнице из эбенового дерева. А потом заговорил, и каждое его слово ложилось мне в череп, как тяжелый свинец.
— Хочешь совет, Кир? Будь с ней честным. Это единственный работающий способ с такими людьми. Если ты хочешь, чтобы перед тобой обнажили душу — даже если эта душа кажется тебе набором странных кодов — тебе придется сначала обнажить свою. Перестань играть в этого дешевого альфа-самца из клипов и просто признай перед ней, что ты облажался.
Я невольно поморщился. Физически ощутил, как внутри всё сжалось от протеста. Честность? Социальная нагота? Я не привык к таким маневрам. Весь мой мир с пеленок строился на манипуляциях, понтах и статусных масках. Открыть перед «Ветошью» свои настоящие мотивы казалось мне равносильным добровольной сдаче в плен.
— Это... чертовски сложно, — выдавил я, глядя в панорамное окно на шпили башен.
— Жизнь вообще штука нелинейная, — Марк встал, давая понять, что время консультации истекло. Он подошел к окну и добавил тише: — И еще кое-что. Не заигрывайся, мелкий. Даже если она окажется святой, отец никогда не позволит тебе быть с ней всерьез. У него на твой «социальный капитал» и будущий брак совсем другие планы. Мезальянс не входит в его стратегию по захвату рынка. Помни об этом, прежде чем влюбляться.
Я ухмыльнулся, возвращая себе привычную маску самоуверенного мажора. Встал, поправил куртку и бросил на ходу:
— Слушай, Марк, я еще не совсем выжил из ума. У меня и в мыслях не было на ней жениться или знакомить с семьей. Это просто... временная турбулентность. Спортивный интерес. Разберусь.
Я вышел из офиса, чувствуя, как слова брата зудят где-то под кожей. «Обнажи душу». Ага, разбежался. Я сел в свой Mercedes и рванул в сторону МИЭПа. До конца последней пары оставалось пятнадцать минут. Мысли о бассейне и этом «идеальном» Алексее Дмитриевиче снова начали отравлять кровь ревностью, которую я даже сам себе не мог объяснить.
Я гнал машину по набережной, игнорируя камеры контроля скорости. Перед глазами стояла Яся в той утренней пижаме — заспанная, растрепанная, с этим ее «термическим перекрытием кислорода». Настоящая. И то, как она инстинктивно закрылась руками, когда поняла, что я на нее пялюсь... Этот беззащитный жест стоял у меня перед глазами ярче, чем любой наш поцелуй.
Я припарковался прямо у входа в спорткомплекс, нагло запрыгнув колесом на бордюр. Мне было плевать на штрафы и правила. Я заглушил двигатель и уставился на стеклянные двери.
«Будь честным», — пронеслось в голове назойливым эхом.
Я выругался, с силой ударив ладонью по рулю. Ладно, Марк, хрен с тобой, попробуем твой метод. Но если она меня после этого окончательно заблокирует — я тебе лично выскажу всё, что думаю о твоей «семейной психологии».
Двери спорткомплекса распахнулись, и из них начал выходить поток студентов. Я замер, впившись взглядом в толпу, высматривая ту самую тёмную макушку, которая теперь, вопреки всякой логике, стала центром моей личной гравитации.
Я не обнаружил её среди первой волны студентов, шумным потоком вывалившихся из распашных дверей спорткомплекса. Внутри всё болезненно сжалось от нехорошего, липкого предчувствия. Не дожидаясь, пока толпа рассосется, я бросил машину как попало и почти бегом направился внутрь, игнорируя сонные взгляды вахтеров и двигаясь прямиком к зоне бассейна.
Влажный, тяжелый, пропитанный едким запахом хлорки воздух ударил в лицо, едва я толкнул тяжелые стеклянные двери. Я замер в тени трибун, стараясь выровнять дыхание. Глаз начал мелко дергаться от приступа жгучей, иррациональной ревности, которую я больше не мог контролировать. Они были там. Одни в огромном, гулком зале.
Алексей Дмитриевич стоял у самой кромки воды, заложив руки за спину, а Яся находилась в бассейне. Они отрабатывали технику дыхания и правильный вынос руки при кроле — абсолютно стандартное, стерильное упражнение. Препод не лапал её, не смотрел на неё сальными глазами, не сокращал дистанцию до неприличной — его взгляд был подчеркнуто профессиональным, методичным и спокойным. Но именно это бесило меня даже больше, чем если бы он открыто к ней приставал. Он был слишком... органичен рядом с ней. Слишком правильно вписывался в её мир алгоритмов и четких движений.
Яся заметила меня первой. Её лицо, мокрое и раскрасневшееся от физической нагрузки, внезапно озарилось улыбкой. Не той механической «улыбкой № 3», которую она выдавала по протоколу, а настоящей, живой и какой-то детской.
— Кирилл! Ты приехал на 4 минуты раньше расчетного времени прибытия! — крикнула она, и её голос звонко, многократно отразился от кафельных стен и зеркальной глади воды. — Я сейчас быстро в душ, переоденусь и выйду!
Она ловко, одним сильным движением выбралась из воды. Мокрый закрытый купальник темно-синего цвета облепил её тело, подчеркивая пугающую хрупкость и изящество линий. Она подхватила полотенце и скрылась в направлении женских раздевалок. Мы остались вдвоем. Я медленно вышел из тени на свет, не считая нужным скрывать своё паршивое настроение и «украшенное» вчерашними подвигами лицо.
Алексей Дмитриевич не спеша вытер руки маленьким полотенцем и посмотрел на меня в упор. На его породистом лице не было и тени страха или неловкости — только легкое, снисходительное и бесконечно раздражающее любопытство.
— Вижу, ты крайне серьезно относишься к роли «защитника», Воскресенский, — первым заговорил он, вешая полотенце на шею и небрежно закидывая руки в карманы спортивных брюк. — Судя по твоим костяшкам и этой живописной скуле, вчерашний вечер прошел в весьма активных дискуссиях?
— Не ваше дело, — я подошел к нему почти вплотную, сокращая дистанцию до критической, чувствуя, как внутри всё клокочет от желания просто стереть эту вежливую полуулыбку с его лица. — Что вы здесь делаете с ней наедине после официального окончания пары? Занятия в этом блоке завершились десять минут назад.
Алексей Дмитриевич негромко усмехнулся. Этот спокойный, взрослый смешок подействовал на меня как красная тряпка. Он явно забавлялся моим состоянием, как будто перед ним был не опасный парень с разбитыми кулаками, а капризный ребенок, у которого пытаются отобрать любимую игрушку.
— Мы дорабатывали технику гребка, Кирилл. Ярослава — очень старательная и последовательная ученица, ей искренне нравится сам процесс совершенствования. А ты чего такой дерганый? Боишься, что она увидит в этом мире что-то более глубокое и интересное, чем твои ночные гонки и пафосные клубы?
— Я боюсь, что вы переходите границы дозволенного уставом вуза, — прошипел я, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за воротник дорогого поло. — Дорогие смартфоны, «инвестиции в её спокойствие», приватные уроки в пустом зале... Вы слишком много на себя берете, тренер. Она под моей ответственностью.
— Знаешь, в чем твоя главная проблема, парень? — он сделал встречный шаг, и его взгляд мгновенно потерял мягкость, став жестким и холодным, как лед. — Ты видишь в людях только свою или чужую собственность. Но Яся — она не вещь. Она личность с уникальной архитектурой сознания. И если ты не начнешь это понимать прямо сейчас, ты её потеряешь даже без моей помощи. Твоя ревность сейчас выглядит жалко, Воскресенский. Ты не её защищаешь. Ты своё раздутое эго охраняешь.
— Закройте рот, — я сжал кулаки так, что вчерашние раны на костяшках отозвались резкой, пульсирующей болью.
— Кирилл! Я готова!
Голос Яси раздался за моей спиной, разрывая натянутую до предела тишину. Она стояла в дверях раздевалки в своих привычных джинсах и графитовом лонгсливе, с мокрыми волосами, наспех собранными в пучок. Она смотрела на нас с явным недоумением, переводя взгляд с моего перекошенного яростью лица на подчеркнуто спокойного Алексея Дмитриевича.
— У вас возник внезапный конфликт интересов? — спросила она, подходя ближе и вклиниваясь в наше пространство.
— Никакого конфликта, Яся, — тренер тепло и открыто улыбнулся ей, полностью игнорируя моё присутствие, словно я был пустым местом. — Просто Кирилл очень... импульсивно переживает за твою безопасность. До встречи на следующей паре. Продолжай работать над дыханием.
Я резко схватил её за локоть — не настолько сильно, чтобы оставить след, но достаточно властно — и повел к выходу. Мне нужно было убраться из этого чертового здания, пока я действительно не совершил что-то непоправимое на глазах у половины вуза.
Я почти тащил её за собой, чеканя шаг по раскаленному асфальту парковки. Влажный, хлорированный воздух спорткомплекса всё еще лип к моей коже, а в ушах набатом бился голос этого тренера: «Ты видишь в людях только собственность».
Я старался дышать ровно. Считал про себя до десяти, сжимал и разжимал пальцы. Не помогало. Ревность — липкая, темная, абсолютно иррациональная — затапливала мозг, выжигая все утренние благие намерения «быть честным».
У самой двери «Мерседеса» Яся резко затормозила, с силой вырывая локоть из моей хватки.
— Кирилл, остановись. Твой текущий вектор движения не совпадает с безопасным режимом эксплуатации моих суставов, — она тяжело дышала, глядя на меня с тем самым аналитическим непониманием, которое бесило меня больше всего на свете. — Объясни причину твоего деструктивного психоэмоционального состояния. Что случилось в твоей операционной системе? Почему ты применяешь физическую силу?
— Что случилось?! — я развернулся к ней, всплеснув руками и едва не задев зеркало машины. — Яся, ты издеваешься? Ты торчишь там с ним наедине, в пустом бассейне! Смартфоны, «дополнительные гребки», улыбочки... Ты хоть на секунду понимаешь, как это выглядит со стороны для всех, кто нас знает?
— Это выглядит как стандартный тренировочный процесс, направленный на результат, — она ответила абсолютно ровным тоном, даже не моргнув. — Мои действия не выходили за рамки утвержденного учебного плана. Я не совершила ни одного акта предательства по отношению к нашему фиктивному контракту. Почему ты повышаешь громкость голоса?
— Потому что я не железный, Яся! — мой крик заставил пару студентов, проходивших мимо, испуганно обернуться. — Ты ведешь себя так, будто существуешь в стерильном вакууме! Этот мужик на тебя смотрит не как на студентку, а как на редкий экспонат, который он хочет забрать в свою коллекцию! А ты ему улыбаешься так, как мне ни разу не улыбнулась за всё наше время!
— Твоё утверждение логически ложно, — Яся сделала шаг назад, её лицо стало еще бледнее, а взгляд — холоднее. — Моя улыбка была спонтанной реакцией на успешное завершение сложного цикла упражнений. Ты ведешь себя иррационально. Если единственной целью нашего союза является воздействие на Аглаю, то твоя ревность к преподавателю физкультуры — это критическая системная ошибка. Она мешает выполнению задачи.
— Да плевать мне сейчас на логику и на Аглаю! — я шагнул к ней вплотную, нависая сверху, чувствуя, как меня трясет. — Просто не делай так больше. Не оставайся с ним один на один. Ты меня поняла?
— Нет, Кирилл. Я не принимаю это условие, — она поправила лямку рюкзака, и в её глазах мелькнуло что-то, что я раньше в ней не замечал — холодная, осознанная решимость. — Твоя агрессия беспричинна. Я не хочу проводить с тобой вечер в таком состоянии. Твой эмоциональный фон нестабилен и опасен. Наш контракт подразумевал защиту от внешних угроз, а не эмоциональное насилие с твоей стороны. Я возвращаюсь в общежитие.
Она развернулась, чтобы уйти в сторону остановки, и в этот момент я кожей почувствовал — я её теряю. Прямо сейчас, на этом гребаном асфальте, из-за своего идиотского, собственнического характера.
— Яся, стой! — я перехватил её за плечи и с силой выдохнул, пытаясь буквально вытолкнуть из себя всю эту ядовитую, кипящую злость. — Прости. Черт... прости меня. Я сорвался. Марк прав, я веду себя как законченный придурок.
Я заметил краем глаза, как Марина и её «свита» замерли у входа в спорткомплекс, жадно, как стервятники, впитывая нашу ссору. Камеры телефонов наверняка уже были наготове. Мне нужно было немедленно восстановить статус-кво, чего бы это ни стоило.
Я резко притянул Ясю к себе и, не давая ей времени на расчет траектории отступления, накрыл её губы своими.
Это был поцелуй исключительно для публики — властный, подчеркнуто собственнический, долгий и напористый. Но внутри меня в эту секунду всё похолодело. Яся не сопротивлялась, она не пыталась вырваться, но она и не отвечала. Она просто замерла в моих руках, как безжизненный, красивый манекен. Её губы были холодными и неподвижными, а тело — абсолютно безучастным к моему напору. Она не закрыла глаза. Она просто ждала, когда этот «акт публичной демонстрации» по её мнению закончится.
Я отстранился, чувствуя, как по сердцу полоснуло таким острым разочарованием, что стало трудно дышать. Это было в сто раз хуже, чем если бы она ударила меня или начала кричать в ответ.
— Совсем не понравилось? — тихо, почти с надеждой спросил я, заглядывая в её пустые, анализирующие глаза.
— Это действие было... функционально оправданным в данных обстоятельствах, — ответила она без единой эмоции, поправляя воротник лонгслива. — Ты успешно подтвердил наш статус для внешних свидетелей. Можем ли мы теперь прекратить этот избыточный шум и сесть в транспортное средство?
Я с силой сжал челюсти, чувствуя вкус собственной крови во рту.
— Ладно. Садись. Я не хочу портить этот день окончательно. Забудь всё, что я наговорил. Я приготовил для тебя сюрприз на вечер, и я всё-таки надеюсь... — я сделал паузу, открывая перед ней дверь машины, — что он тебе понравится больше, чем мои кривые извинения.
Яся молча села в салон. Мы выехали с парковки под прицелом десятков любопытных взглядов и объективов, но внутри машины тишина была настолько тяжелой и плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Я гнал прочь от университета, в сторону того самого места, которое, как я отчаянно надеялся, сможет наконец пробить её непроницаемую броню и показать ей настоящего меня. Без масок, без споров и без «собственности».