Глава 14. Кирил
20 сентября. 19:40
Я вез её в место, которое в моем привычном окружении сочли бы «пенсионерским», слишком пресным и невыносимо тихим. Это был закрытый частный заповедник на дальней окраине Москвы — охраняемая территория, куда не продавали билеты в кассах. Попасть сюда можно было только по именным клубным картам или по фамилии Воскресенский, которая открывала двери быстрее любого ключа.
Здесь не было агрессивных басов «Icon», запаха пережженного кальяна или неонового безумия, выжигающего сетчатку. Только гектары реликтового леса, каскадные пруды с величавыми черными лебедями и тишина такого качества, которая в мегаполисе стоит целое состояние.
Моя мать обожала этот парк. В детстве, когда отец пропадал на бесконечных советах директоров, она привозила нас с Марком сюда почти каждые выходные. Я помню, как носился по этим гравийным дорожкам, сбивая коленки, пока она часами, с каким-то религиозным трепетом, рассматривала редкие орхидеи в оранжереях. С того времени много воды утекло, взрослым, я здесь не был ни разу — это место слишком остро кололо воспоминаниями и никак не вязалось с моим нынешним образом жизни «золотого подонка». Но сегодня, искоса поглядывая на застывшую, словно «отключенную» от сети Ясю на пассажирском сиденье, я четко осознал: ей не нужны извинения в ресторанах. Ей нужно именно это — отсутствие шума.
Когда мы миновали массивные кованые ворота и остановились у входа в главный павильон, Яся впервые за всю дорогу проявила признаки жизни. Она вышла из машины, поправила лямку своего неизменного рюкзака и замерла, глядя на подсвеченные мягким, лимонным светом исполинские стеклянные купола, возвышающиеся над лесом.
— Здесь... — она запнулась, её аналитический аппарат на долю секунды забуксовал, подбирая верное определение. — Уровень визуального и акустического хаоса стремится к нулевой отметке. Данная локация обладает аномально высокой степенью гармонии. Мои сенсоры фиксируют снижение частоты сердечных сокращений.
— Это только прелюдия, — я невольно улыбнулся, чувствуя, как внутри наконец-то окончательно рассыпается тот ядовитый узел ревности, что душил меня в бассейне. — Идем. Нас ждут.
Я повел её в павильон с тропическими бабочками — «Сад живых драгоценностей». Едва мы переступили порог двойного тамбура, как нас обдало влажным, тяжелым и сладким воздухом, пропитанным ароматом гниющих фруктов и цветущего жасмина. Вокруг, среди исполинских папоротников и изумрудных лиан, порхали сотни живых самоцветов — от огромных неоново-синих морфо, чьи крылья вспыхивали как электрические разряды, до крошечных, почти прозрачных лесных нимф.
И в этот момент произошло то, чего я не мог просчитать ни в одном сценарии. Алгоритм Яси сломался. Но не от паники или сенсорной атаки, а от самого чистого, концентрированного восторга, который я когда-либо видел у человека.
— Кирилл! Смотри! Быстрее, фиксируй координаты! — она почти вскрикнула, хватая меня за рукав куртки и указывая на ярко-оранжевую бабочку с черным сетчатым узором, которая неспешно опустилась на широкий лист монстеры прямо перед её лицом. — Это Danaus plexippus. Монарх! Их миграционный путь составляет тысячи километров через весь континент... Это же статистическое чудо!
Она замерла, боясь сделать даже мимолетный вдох, когда одна из бабочек — огромная, бархатисто-черная с алыми пятнами — привлеченная её неподвижностью, плавно опустилась ей прямо на плечо.
Лицо Яси преобразилось до неузнаваемости. Исчезла эта вечная маска робота, разгладились напряженные морщинки у рта, исчезли поджатые губы. Глаза светились таким глубоким, почти детским, первобытным восторгом, что я замер рядом, завороженный этой метаморфозой.
— Она выбрала меня в качестве точки опоры, — прошептала Яся, и в её голосе я впервые услышал не модуляцию голосового движка, а настоящую, живую, звенящую радость. — Её вес почти не фиксируется моими рецепторами, но я чувствую микроскопическое движение её лапок. Это... это 0,005 грамма абсолютного чуда. Кирилл, ты видишь?
Я быстро, стараясь не спугнуть момент, достал телефон. Снимал её на видео, ловил каждый кадр: как она замирает, как свет падает на её раскрасневшиеся щеки. Она немного стеснялась, инстинктивно пыталась отвернуться, когда замечала объектив, но восторг перевешивал её социальные барьеры.
Она смеялась — по-настоящему, заливисто, прикрывая рот ладонью, когда бабочка случайно задела крылом её шею. Я не выдержал и снял нас вместе: притянул её к себе, запечатлев наши лица на фоне бушующего тропического леса под куполом. На этом снимке я сам выглядел непривычно спокойным. Рядом с такой Ясей я перестал казаться себе тем лощеным уродом, которым был вчера в клубе.
— Тебе действительно нравится здесь? — спросил я, убирая телефон и глядя на неё в упор.
— Мои дофаминовые рецепторы работают на пределе возможностей, — ответила она, переводя на меня сияющий взгляд. — Спасибо, Кирилл. По моим расчетам, это лучший сценарий вечера из всех теоретически возможных. Моя система... она чувствует себя обновленной.
После душных тропиков мы направились к зеркальному пруду. Небо над заповедником было кристально чистым, глубоким, и первые холодные звезды уже начали проступать сквозь акварельные сумерки. Я арендовал старую деревянную лодку, пахнущую смолой и озерной тиной.
Я сам сел за весла. Ритмичная работа мышц помогала окончательно выплеснуть остатки адреналина и той утренней агрессии. Яся сидела на корме, опустив тонкую ладонь в прохладную воду и завороженно наблюдая, как лодка бесшумно режет черную гладь пруда, оставляя за собой расходящиеся клинья мелких волн.
Мы заплыли в самую дальнюю, дикую часть водоема, туда, где исполинская столетняя плакучая ива склоняла свои тяжелые косы до самой воды. Её ветви создавали плотный, естественный зеленый шатер, полностью скрывающий нас от внешнего мира и огней охраны.
Я перестал грести. Лодка по инерции мягко скользнула в глубокую тень дерева, задев бортами гибкие ветви. Здесь было почти совсем темно и оглушительно тихо — только слышался редкий плеск воды о дерево и далекое, едва уловимое стрекотание первых сверчков в траве.
Я положил весла внутрь и посмотрел на Ясю. В полумраке её лицо казалось вырезанным из белого мрамора, а глаза отражали слабый свет звезд.
Я убрал весла, позволяя лодке замереть в густой тени ивовых ветвей, и, чувствуя, как палуба лениво и ритмично покачивается на зеркальной глади, начал стягивать через голову футболку. Тяжелый деревянный корпус глухо отозвался на мои резкие движения, заставляя воду вокруг бортов мелко и часто вибрировать, дробя отражения звезд.
— Кирилл, твои текущие действия в корне не соответствуют протоколу безопасности на открытой воде, — Яся моментально подобралась, её тело напряглось, а тонкие пальцы мертвой хваткой вцепились в лакированные борта. — Неконтролируемое качание плавсредства при смещении центра тяжести может привести к критической потере остойчивости и опрокидыванию. Какую цель ты преследуешь?
— Вода идеальная, Ясь. Градусов двадцать пять, не меньше, прогрелась за день под куполом, — я уже расстегивал кожаный ремень джинсов, кожей ощущая, как влажный ночной воздух приятно холодит разгоряченное тело. — Самое время для полной перезагрузки. Здесь никого нет на полтора километра вокруг, только мы, ивы и рыбы. Самый подходящий момент, чтобы смыть с себя этот бесконечный день.
— У меня отсутствует специализированный костюм для плавания, — она упрямо покачала головой, глядя на меня с таким выражением, будто я на полном серьезе предложил ей совершить прыжок в открытый космос без скафандра. — Мой комплект остался в шкафчике спорткомплекса. Это логический тупик. Мы не можем инициировать погружение.
Я негромко усмехнулся, любуясь тем, как блики воды играют на её фарфоровой коже в глубоком полумраке.
— Послушай свою логику, Ярослава: твое нижнее белье — это, по сути, тот же купальник, только без бирки спорттоваров. Ткани почти столько же, крой идентичный, аэродинамика та же. Давай, отключай свое занудство хотя бы на пятнадцать минут. Я тебя не отпущу, даю слово. Буду на расстоянии вытянутой руки. Заодно проверим на практике, чему тебя там научил твой «идеальный» препод в стерильном бассейне. Я научу тебя чувствовать воду лучше, Яся. Иди ко мне.
Она колебалась ровно три секунды — я почти физически слышал, как в её голове с бешеной скоростью проносятся расчеты рисков, сопоставляемые с уровнем доверия ко мне. Наконец, она медленно, подчеркнуто механически начала раздеваться, аккуратно складывая вещи на скамью лодки. Когда она осталась в одном белье — простом, лаконичном, ослепительно белом на фоне ночной зелени — у меня на мгновение перехватило дыхание.
В голове яркой вспышкой жахнула дикая, первобытная похоть — её тело в этом полумраке казалось безупречным изваянием, хрупким, почти прозрачным и в то же время удивительно гармоничным. Но за этим инстинктом, к моему собственному удивлению, стояло нечто гораздо более глубокое. Жгучий, исследовательский интерес. Мне до судорог хотелось узнать каждый миллиметр этой «неправильной» девчонки, прочувствовать, как под этой тонкой кожей уживаются сухие математические формулы и такая обезоруживающая, почти пугающая чистота.
Я первым бесшумно соскользнул за борт — вода действительно обволакивала тело, как парное молоко, смывая напряжение с разбитых костяшек.
— Прыгай, я поймаю. Здесь глубоко, дна не достанешь.
Яся осторожно, прощупывая ногами пустоту, сползла в воду, и я тут же крепко обхватил её за талию, помогая удерживать вертикальное положение. Мы начали медленно плавать в этом узком, защищенном ветвями пространстве. Сначала она была натянута как струна, контролируя каждый гребок, но потом... потом я брызнул ей в лицо, и плотина рухнула.
Я подначивал её, называя «сухопутным роботом», она пыталась отвечать, неумело зачерпывая ладонями воду, и вскоре мертвую тишину заповедника нарушил наш смех — настоящий, громкий, сорвавший с насиженных веток какую-то сонную птицу. Яся шутила в своей неподражаемой манере, вслух анализируя коэффициент плотности воды и сопротивление среды, а я просто хохотал над её серьезностью, подхватывая её под мышки и подбрасывая вверх, в облако брызг.
В какой-то момент я резко сократил дистанцию, гася инерцию движения. Я зажал её между своим телом и твердым, пахнущим мокрой древесиной бортом лодки. Ясе пришлось инстинктивно обхватить меня за шею, чтобы не уйти с головой под воду. Её мокрое, тяжело дышащее тело вплотную прижалось к моему, и весь остальной мир — с его спорами, Аглаями и институтами — просто перестал существовать.
Я наклонился и накрыл её прохладные губы своими. Это был поцелуй, полностью лишенный всякой театральности и публичности. Только терпкий вкус озерной воды, запах ивовой коры и её живое, пульсирующее тепло.
Яся замерла, широко распахнув глаза, в которых отражалась луна. Она отстранилась всего на миллиметр и тихо, почти сорвавшимся шепотом, спросила:
— Зачем? Объясни целесообразность этого действия именно сейчас, Кирилл. Здесь нет посторонних людей. Нет камер наблюдения. Нет Аглаи. Этот акт не несет абсолютно никакой социальной выгоды для реализации твоего плана. Зачем ты тратишь ресурс?
Я прижался своим лбом к её лбу, чувствуя, как бешено, на пределе возможностей, колотится её сердце под моими ладонями.
— С Аглаей у нас всё кончено, Ясь, — прошептал я ей в самые губы, вдыхая её запах. — Она любит другого парня, по-настоящему, и... знаешь, я действительно желаю ей счастья. Наш спектакль официально окончен, занавес упал. А тебя я целую не для охвата аудитории. Я целую тебя, потому что я, черт возьми, хочу этого больше всего на свете. Потому что ты — никакая не Ве... М... Не Ведьма... Ты — Ярослава. И ты... ты сводишь меня с ума своими алгоритмами.
Я снова поцеловал её, на этот раз гораздо требовательнее. И она ответила. Её поцелуй сначала был робким, неумелым, чисто техническим — я буквально вел её за собой, показывая, как нужно двигать губами, демонстрируя, насколько это может быть упоительно. А потом я не выдержал. Всплеск гормонов выжег остатки самоконтроля. Я подхватил её за бедра под водой, приподнимая, и Яся послушно, доверчиво обхватила мою талию ногами.
Я углубил поцелуй, властно врываясь в её рот, и почувствовал, как она тяжело, рвано задышала мне в губы, теряя свою хваленую невозмутимость. Она покраснела даже в этой густой темноте, я кожей чувствовал её жар. Между нами остались только мои тонкие боксеры и её мокрая ткань белья — преграда, которая сейчас казалась почти прозрачной, иллюзорной. Я физически ощутил свое мощное возбуждение, и Яся, судя по тому, как она резко вздрогнула и притихла, вжимаясь в меня, тоже мгновенно всё поняла.
Я нехотя, с огромным трудом отстранился, тяжело хватая ртом воздух.
— Я тебя не напугал? — спросил я, всё еще крепко удерживая её на плаву, глядя в расширенные зрачки.
— Нет, — выдохнула она, глядя на меня с каким-то совершенно новым, осознанным и глубоким выражением лица. — Мои сенсоры зафиксировали... абсолютно новый, не классифицированный ранее тип нейронной реакции. Это не имело ничего общего со страхом. Это было... интенсивнее.
— Прости, — я криво ухмыльнулся, помогая ей ухватиться за край и осторожно забраться обратно в лодку. — Я не должен был так внезапно... напирать. Извини за этот неконтролируемый момент.
Мы начали одеваться в звенящей тишине, но эта тишина больше не была тяжелой или отчужденной. Она была наэлектризованной, живой, полной невысказанных слов. Я натягивал джинсы, чувствуя, как в груди разгорается настоящий пожар, который не потушить никакой озерной водой. Сегодня я подарил ей первый в её жизни настоящий поцелуй, а она, кажется, только что подарила мне смысл, который был в миллион раз важнее любого спора на «Гелендваген» или уязвленного самолюбия.
Путь от заповедника до пентхауса прошел в каком-то вязком, гипнотическом полузабытьи. Мы не обсуждали то, что случилось в лодке под сенью ив — слова сейчас казались слишком грубым инструментом, способным вдребезги разбить это странное, вибрирующее электричество, заполнившее салон «Мерседеса». Я просто вел машину одной рукой, а вторую положил на центральный подлокотник ладонью вверх. Яся, помедлив мгновение, вложила в неё свои тонкие пальцы, и они доверчиво, почти инстинктивно переплелись с моими. Это касание значило больше, чем любой параграф нашего фиктивного контракта.
Дома мы, вопреки обыкновению, не разошлись по своим стерильным комнатам. Ночной холод озера всё еще сидел в костях, требуя компенсации. Я включил какую-то легкую, до идиотизма простую комедию на огромном проекторе в гостиной — просто чтобы заполнить пространство фоновым шумом. Притащил из спальни огромный кашемировый плед, и Яся, вопреки всем своим программным установкам о «личном пространстве» и «дистанции между партнерами», уютно устроилась у меня под боком, уткнувшись носом в мое плечо. Я чувствовал запах её волос — сложная смесь озерной воды, цветочного шампуня и ночной прохлады. Под мерное бормотание телевизора я, сам того не заметив, провалился в глубокий, абсолютно спокойный сон без сновидений.
21 сентября. 09:15
Утро ударило по голове тяжелым кузнечным молотом. Мой первый осознанный вдох отозвался в горле такой резью, будто я проглотил горсть битого стекла, а нос ощущался так, словно его плотно забили бетонной крошкой. Ночной заплыв в сентябрьском пруду, подпитанный гормонами и безумием, не прошел бесследно для наших изнеженных цивилизацией организмов.
Я с трудом разлепил веки и увидел Ясю. Она всё еще лежала рядом на диване, завернутая в плед, как в тугой шелкопрядовый кокон. Её обычно бледный нос был смешно покрасневшим, кожа приобрела нездоровый восковой оттенок, а дыхание стало тяжелым, свистящим и шумным.
— Доброе утро, кодовое название «Ангина», — прохрипел я, пугаясь собственного голоса — он звучал как скрип ржавых петель старого гаража.
Яся медленно открыла глаза. В них не было привычной ледяной четкости и готовности анализировать мир; сейчас там плескался только мутный лихорадочный блеск и растерянность.
— Кирилл... — её голос сорвался на высокой ноте. — Мои внутренние датчики фиксируют критический сбой. Температура кожных покровов превышает норму на 1,8 градуса. Вычислительные способности процессора снижены на 40 % из-за отека слизистой и общей интоксикации. Это состояние... крайне деструктивно и неприятно. Кажется, я... ломаюсь.
Я, несмотря на ломоту в суставах и раскалывающуюся голову, не смог сдержать слабую ухмылку. Я притянул её к себе ближе, игнорируя сопротивление, и вжался горячим, пылающим лбом в её плечо.
— Лежи уже, великий вычислитель. Заражать друг друга нам уже поздно, мы в одной лодке. В самом прямом и переносном смысле.
Яся предприняла попытку слабо отстраниться, бормоча что-то невнятное о «необходимости строгого соблюдения карантинного режима в замкнутом пространстве» и «поиске по навигатору ближайшей дежурной аптеки», но я только крепче сжал объятия, укутывая нас обоих пледом по самые уши.
— Никуда ты не пойдешь, — отрезал я, и этот хриплый приказ заставил её затихнуть. — Сейчас вызову нашего семейного врача, Степана Ильича. Он приедет через полчаса со своим волшебным чемоданчиком. Нам даже с дивана вставать не придется, обещаю.
Доктор, привыкший к внезапным вызовам в семью Воскресенских (обычно связанных с моими травмами после гонок или похмельем), приехал феноменально быстро. Он молча осмотрел нас обоих, выразительно и неодобрительно качая головой при виде моей разбитой в «Icon» скулы и наших пунцовых, воспаленных гланд.
Диагноз был прозаичен до зевоты: острая респираторная инфекция на фоне резкого локального переохлаждения. Нам выписали гору разноцветных таблеток, липких сиропов, антисептических спреев и прописали строжайший постельный режим.
Весь оставшийся день превратился в один бесконечный, тягучий и сонный цикл. Мы по очереди заглатывали горькие таблетки, пили литрами горячий чай с малиной, который привез курьер, и большую часть времени просто спали вполглаза, переплетаясь ногами под общим одеялом прямо в гостиной. В коротких перерывах между провалами в сон мы смотрели какие-то старые фильмы — из тех, на которые раньше у меня, вечно бегущего за адреналином, никогда не хватало терпения и выдержки.
Яся периодически пыталась вернуться к привычному образу жизни — она пробовала анализировать сюжетную линию с точки зрения теории вероятности и психологии масс, но её «процессор» перегревался, и она засыпала на середине первой же сложной фразы.
А я смотрел на неё — настоящую, беззащитную, с растрепанными волосами и заложенным носом — и понимал: это был самый странный, самый нелепый и, черт возьми, самый лучший «больничный» в моей жизни. В этой тихой, сопливой домашней обстановке, среди упаковок от терафлю и использованных салфеток, не было места Воскресенскому-мажору или Ясе-андроиду. Были просто мы. Два человека, которые вчера вечером под ивами случайно нашли друг друга.