Глава 16. Кирилл

25 сентября. 10:15

Я заглушил мотор «Мерседеса», но из машины не вышел. Вместо этого я тяжело выдохнул, уронил голову на скрещенные руки и прижался горячим лбом к прохладной коже рулевого колеса. Голова раскалывалась на части, словно внутри черепной коробки работал отбойный молоток, а остатки недавней простуды сушили горло. Всю минувшую ночь я не сомкнул глаз. Я просто лежал в темноте гостиной, вслушиваясь в мерное, чуть сопящее дыхание Яси из спальни, и чувствовал, как меня с головой, медленно и неотвратимо, затапливает едкое, кислотное омерзение к самому себе.

«Синдром Аспергера». «Высокофункциональный аутизм». «Спор».

Её вчерашние слова били наотмашь, безжалостно дробя в мелкую пыль все мои циничные оправдания. Мне было физически противно от всей этой истории. От самого себя. Раньше я бы ни за что не испытал такого липкого, удушающего стыда — это чувство было просто атрофировано за ненадобностью. Я и до этого спорил на девчонок с парнями, играл чужими чувствами, ломал привязанности, цинично перешагивал через чужие слезы, и мне всегда было абсолютно плевать. В этой искусственной пищевой цепочке, выстроенной на родительских деньгах, я всегда чувствовал себя на вершине. Королем. Богом, которому дозволено всё, потому что последствия всегда можно купить или стереть.

Но ситуация с Ярославой сломала мою систему координат, вырвав с корнем все предохранители.

Во-первых, я ни с кем и никогда не испытывал тех неконтролируемых эмоций, которые накрывали меня рядом с ней. Я никогда никого по-настоящему не ревновал. Даже в ситуации с Аглаей всё было предельно понятно: у нас были свободные отношения двух хищников, статус лучшей пары университета и отличный, техничный секс. Когда Аглая меня опрокинула, променяв на какого-то правильного слюнтяя, у меня просто взыграло эго. Моя уязвленная гордость требовала сатисфакции, но мне даже в мыслях не приходило выслеживать этого ухажера по подворотням, чтобы набить ему морду. Это была задетая гордость самца, лишившегося красивого трофея. Не более.

А с Ясей всё было иначе. Стоило этому идеальному преподу Алексею Дмитриевичу просто встать с ней рядом у бортика бассейна, стоило ему посмотреть на неё чуть дольше положенного или предложить помощь — и внутри меня просыпался неконтролируемый психопат. Мне хотелось метать и рвать всё вокруг, ломать кости, стирать в порошок любого, кто посмеет хотя бы приблизиться к ней. Это не имело никакого отношения к статусу или эго. Это была чистая, слепая, первобытная собственническая ревность. Я хотел оградить её от всего мира, даже от тех, кто желал ей добра.

Во-вторых, мне стало до тошноты мерзко от того, что мы с ней сделали. От того, как мы шутили в клубе и в чатах. От этого ублюдского прозвища «Ветошь», которое я сам же и поощрял своим молчанием. Мы дразнили её в нашей компании, обсуждали за спиной, всерьез думая, что она просто ломает комедию, притворяется фриком и набивает себе цену перед «элитой». Мы считали себя бесконечно умнее и проницательнее.

А она не притворялась. Она действительно была необычной. Её мозг просто работал по-другому, она не понимала нашего сарказма и жестокости, потому что в её системе координат для этого просто не было места. И, черт возьми, это не делало её хуже. Наоборот. Я окончательно, со всей болезненной ясностью понял это только сейчас, когда узнал её ближе. В мире, где все носят маски, лгут, изменяют и продаются за брендовые шмотки, Яся была кристально настоящей.

То, что еще пару недель назад меня так дико раздражало — её сухая манера речи, эти бесконечные цифры, научные термины, анализы вероятностей и попытки всё разложить по полочкам, — теперь сводило меня с ума в самом лучшем смысле. Мне нравилось в ней абсолютно всё. Нравилась она сама — такая, какая есть. Абсолютно чистая, открытая, неспособная на фальшь или интригу.

Мне до дрожи в пальцах хотелось больше удивлять её, вырывать из её безопасной раковины, завоевывать не ради глупого спора на чужую машину, а ради неё самой. Мне нравилось наблюдать, как расширяются её зрачки, когда она испытывает новые эмоции, как она хмурится, смешно морща нос, пытаясь «оцифровать» мои спонтанные поступки, как она неумело, но так искренне и жарко отвечает на поцелуи, замирая в моих руках.

Я поднял голову от руля и посмотрел сквозь тонированное лобовое стекло на суетящихся у входа в МИЭП студентов. Обычный утренний муравейник.

Яся осталась дома. Утром я категорически запретил ей вставать с кровати, почти силой уговорив взять еще пару дней для полного восстановления. Я сказал, что ей нужно поберечь горло после ангины, но на самом деле я просто хотел оградить её от того дерьма, которое сейчас начнет выливаться из унитаза под названием «общественное мнение», как только я переступлю порог.

Я приехал сюда один. Я приехал, чтобы лично заткнуть каждый рот, распускающий сплетни про «мажора и простушку». И главное — я приехал поговорить со своими так называемыми друзьями.

Пора было заканчивать этот цирк. Воскресенский официально выходит из игры и сжигает игровое поле.

Я вышел из машины и уверенным шагом направился внутрь. Охрана почтительно кивнула, но я даже не посмотрел в их сторону. Я точно знал, где искать свою свиту. Я нашел их в спортзале на первом этаже. У них не было первой пары, и вся эта «золотая элита» вальяжно раскинулась на матах в зоне для кроссфита, превратив её в подобие закрытого лаунжа. Я остановился в тени у входа, скрытый массивными тренажерами, не спеша выходить на свет. Запах дорогого парфюма смешивался с запахом резины. Их громкий, развязный смех эхом разносился по пустому залу, отражаясь от высоких потолков.

— Нет, вы прикиньте лицо Аглаи, когда Кир принесет пруфы! — гоготал Игорь, ритмично подбрасывая в воздухе баскетбольный мяч. — Я ставлю на то, что он натянет эту Ветошь на свой болт уже к концу недели. Делаем ставки, господа! Кто готов поставить штуку баксов против моей?

— Главное, чтобы он видео скрытое снял или хотя бы фотку её стремных труселей в качестве доказательства скинул, — хмыкнул Дэн, лениво потягивая энергетик из жестяной банки. — Мы это прямо в общую беседу потока сольем с левого аккаунта. Вот весь универ поржет! Представляете лицо этого киборга, когда она поймет, что её просто поимели на спор? У неё же процессор сгорит нахрен! Пойдет топиться в том самом бассейне к своему физруку!

Марина, сидевшая на фитболе, звонко рассмеялась, изящным жестом поправляя идеальную укладку.

— Да давно пора заканчивать этот балаган. А то Кир что-то заигрался в благородного рыцаря, спасителя убогих. Меня уже физически тошнит смотреть, как он с этой простушкой таскается по коридорам. Скорее бы он забрал катер и вышвырнул её обратно в ту дыру, откуда она вылезла.

Внутри меня что-то с оглушительным, финальным хрустом оборвалось. Тошнота, которая преследовала меня всю ночь, резким спазмом подкатила к самому горлу. Я слушал их голоса, их смех, и мне казалось, что я смотрю в кривое, заляпанное грязью зеркало, в котором во всех деталях отражается мое собственное недавнее прошлое. Это были мои друзья. Люди, с которыми я годами делил столы в VIP-зонах, с которыми гонял по ночной Москве и считал их «своими».

Какие же мы все конченые ублюдки.

Кровь с шумом ударила в виски, заглушая все мысли о последствиях. Я больше не мог это слушать. Я не мог дышать с ними одним воздухом.

Я вылетел из тени, в три огромных, стремительных шага преодолел расстояние до матов и, не говоря ни единого слова, без замаха, наотмашь пробил Игорю прямо в челюсть.

Звук глухого удара кости о кость хлестким эхом разнесся по огромному залу. Игорь охнул, выронил мяч и отлетел назад, снося спиной металлическую стойку с легкими гантелями. Он с грохотом рухнул на пол, хватаясь за лицо и захлебываясь кровью из разбитых губ.

— Какого хуя?! — взревел Дэн, бросая банку с энергетиком и вскакивая на ноги. Он бросился на меня, но его реакция была слишком медленной. Он тут же получил от меня тяжелый, пробивной удар в солнечное сплетение, от которого мгновенно согнулся пополам, с хрипом хватая ртом воздух и падая на колени.

— Воскресенский, ты совсем ебанулся?! — пронзительно завизжала Марина, в ужасе отскакивая в сторону и прижимая руки к груди. Но её инстинкты расчетливой стервы сработали быстрее первобытного страха: она тут же выхватила из сумочки телефон с включенной камерой, направляя объектив на меня.

Мне было абсолютно плевать. Пусть снимает. Пусть эта запись разлетится по всем чатам и станет финальным титром нашей «дружбы».

Я схватил тяжело дышащего Дэна за грудки дорогой толстовки, рывком поднял его с колен и с силой впечатал спиной в стену.

— А теперь слушайте меня очень внимательно, мрази, — прорычал я так, что мой собственный голос сорвался на хрип. Я смотрел Дэну прямо в расширенные от шока глаза. — Спор окончен, блять! Забудьте про него. Вычеркните из своей тупой памяти каждую букву. Если хоть кто-то из вас, хоть одна падла посмеет открыть пасть и Яся узнает об этой грязи... Я клянусь здоровьем своей матери, я вас лично закопаю. Я уничтожу каждого из вас, ваши семьи, ваш бизнес и ваши гребаные перспективы. Я превращу вашу жизнь в ад.

Матвей, который так и не рискнул встрять в драку, испуганно, как побитый пес, вжался в мат, закрывая голову руками. Игорь, сплевывая на дорогой паркет вязкую кровь, смотрел на меня совершенно ошарашенным, непонимающим взглядом.

— Кир... ты че? — просипел Дэн, судорожно сглатывая и размазывая кровь по бледному лицу. — У тебя крыша поехала из-за этой недоразвитой? Мы же всегда так веселились! Вспомни первый курс! Мы всегда так делали! В чем проблема?!

— Проблема в том, что вы — гниль, — с глубоким, искренним презрением выплюнул я, разжимая кулаки и отбрасывая Дэна от стены, как грязную ветошь. Он кубарем повалился на маты. — И я больше не хочу иметь с вами ничего общего. Ваша игра окончена.

Я развернулся и быстрым шагом пошел к выходу. За спиной стояла гробовая тишина, нарушаемая только тихими всхлипами Игоря и тяжелым, рваным дыханием парней. Они смотрели мне вслед и не узнавали меня. И слава богу. Того Кирилла Воскресенского больше не существовало.

Я вышел из спортзала и направился прямо в главный атриум университета. Сейчас как раз началась большая перемена, там кипела жизнь и была вся толпа. Моя кровь всё еще бурлила от адреналина. Я взлетел на несколько мраморных ступенек широкой центральной лестницы, возвышаясь над пестрым морем студентов. Краем глаза я заметил, что у меня снова содрана до мяса костяшка на правой руке, но физической боли не было. Была только ледяная, абсолютная, звенящая ясность ума.

— Эй! — рявкнул я на весь гигантский холл. Мой голос, усиленный великолепной акустикой огромного стеклянного купола, громом прокатился по этажам, заставив сотни людей мгновенно заткнуться и обернуться в мою сторону.

Я обвел тяжелым, сканирующим взглядом замершую внизу толпу. Они смотрели на меня — кто со страхом, кто с нескрываемым любопытством, ожидая очередного шоу от главного мажора МИЭПа.

— Я делаю это объявление один раз и повторять не буду, — я чеканил каждое слово, вкладывая в них всю свою жесткость и бескомпромиссность, чтобы дошло до каждого, даже самого тупого первокурсника на заднем ряду. — Ярослава Белозерова — моя девушка. И это нихуя не шутка, не спор и не игра. Она — моя. Если я узнаю, что кто-то посмел над ней смеяться, обсуждать её за спиной, создавать мемы или как-то задеть... Если кто-то из вас хотя бы, блять, косо в её сторону подышит — вы будете иметь дело лично со мной. И поверьте мне на слово, вам это очень не понравится. Я сотру в порошок любого, кто испортит ей настроение. Вопросы есть?

Толпа притихла настолько, что было слышно, как гудит вентиляция под потолком. В воздухе повисло такое плотное, осязаемое напряжение, что его можно было резать ножом. Студенты спешно опускали глаза, нервно сглатывали, отворачивались, прятали в карманы телефоны. Мой «закидон» был слишком жестким, слишком реальным, лишенным привычной показушной театральности. Никто не сомневался, что я выполню угрозу. До всех наконец-то дошло — Воскресенский сжег свой социальный капитал и перешел грань, за которой нет возврата.

Убедившись, что послание усвоено, я медленно начал спускаться по лестнице, и толпа безмолвно расступалась передо мной, как перед чумным.

И тут, среди множества испуганно опущенных голов, я поймал один прямой, уверенный взгляд.

Аглая.

Она стояла у массивной гранитной колонны, чуть поодаль от основной массы, скрестив руки на груди в своей фирменной позе. На её красивом лице не было ни страха, ни злости, ни того брезгливого презрения, с которым она смотрела на меня у туалетов клуба несколько дней назад. Она смотрела прямо, и в её глазах, к моему огромному удивлению, читалась... гордость.

Она всё поняла. Поняла, что я наконец-то сделал то, что должен был сделать давно — послал к черту этот гнилой, токсичный спектакль, перестал прятаться за маской неуязвимого мерзавца и поступил как мужчина, готовый нести ответственность за свои решения.

Я не стал к ней подходить. Нам было о чем поговорить, мне нужно было извиниться перед ней за всё то дерьмо, что я натворил в попытках её вернуть, но этот разговор мог подождать. Позже.

Я лишь едва заметно кивнул ей, признавая своё поражение в нашей с ней личной войне и её правоту. Аглая медленно кивнула в ответ, чуть тронув идеальные губы едва заметной, понимающей улыбкой. Мы квиты.

Я толкнул тяжелые стеклянные двери и вышел на улицу, жадно вдыхая прохладный, влажный сентябрьский воздух. Больше мне в этом здании делать было нечего. Мне нужно было поскорее завести машину и вернуться домой. Туда, где среди стерильной чистоты пентхауса меня ждала та единственная, ради которой я только что сжег все свои мосты в эту прошлую жизнь. К Ясе.