Глава 17. Ярослава

25 сентября. 13:45

Согласно утвержденному академическому расписанию, у Кирилла в этот самый момент должен был начаться важный профильный семинар по макроэкономике. Однако сухой, отчетливый щелчок электронного замка входной двери свидетельствовал о том, что его личный алгоритм посещения занятий кардинально расходится с учебным планом университета. Видимо, Кирилл лучше деканата знал, как именно ему следует распределять свой временной ресурс. Или же в его системе приоритетов произошел фундаментальный сдвиг.

Я вышла из спальни в просторный коридор и замерла, активировав режим наблюдения.

Кирилл стоял на пороге. В одной руке он держал объемный крафтовый пакет, от которого исходил интенсивный, теплый запах свежей выпечки, растопленного сливочного масла, ванили и корицы. Мой ольфакторный анализатор мгновенно идентифицировал этот аромат как продукцию из очень дорогой, крафтовой кондитерской.

Но гораздо больше моего внимания привлек объект в его другой руке. Букет. Это не были те пафосные, агрессивно-идеальные розы на длинных стеблях, которые он покупал в первый день нашего фиктивного договора для демонстрации статуса. Это была хаотичная, совершенно несимметричная охапка кустовых ромашек и каких-то мелких синих цветов, точного биологического названия которых не было в моей базе данных. Они выглядели... живыми. Не пластиковыми элементами декора, а настоящими, дышащими растениями.

— Привет, — он разулся, бросил ключи на консоль и протянул мне букет, внимательно, почти сканирующе изучая мое лицо. — Как горло? Глотать не больно?

— Температурный режим в пределах абсолютной нормы, воспалительный процесс в гортани купирован на 80 процентов, — я машинально приняла цветы. Их стебли были прохладными и влажными. Я почувствовала, как сбивается мой ровный дыхательный ритм, а в груди возникает странное трепетание. — Какой социальный повод или алгоритм инициировал эту покупку, Кирилл? Я сверилась с данными: у нас сегодня нет ни государственных, ни календарных праздников, ни дат, требующих публичного подтверждения нашего статуса.

Он пожал плечами, мягко забрал у меня цветы, чтобы самому найти для них вазу на кухне, и осторожно, едва касаясь, подтолкнул меня ладонью в спину, приглашая следовать за ним.

— Нет никакого повода, Ясь. И никакого алгоритма тоже нет. Просто ехал мимо, увидел их в витрине, вспомнил про тебя и захотел порадовать. Разве для этого нужен какой-то особый день, обведенный красным в календаре?

Внутри моей грудной клетки, где-то в области солнечного сплетения, начало стремительно распространяться тепло. Это физическое ощущение не было связано с остаточными симптомами инфекции или изменением комнатной температуры. Это было чистое, концентрированное чувство приятной, пульсирующей тяжести. Никто и никогда, кроме мамы, не покупал мне цветы просто так. Вне протокола дней рождений, 8 Марта или выпускных экзаменов. Оказалось, что действие, лишенное логической причины, может генерировать максимальный эмоциональный отклик.

Мы провели этот день в режиме абсолютной изоляции от внешних раздражителей. Наша экосистема замкнулась в пределах пентхауса. Мы пили цейлонский чай с французскими эклерами, чья идеальная геометрическая форма и выверенное количество заварного крема приводили меня в эстетический восторг.

Кирилл сидел напротив, расслабленно откинувшись на спинку стула, и рассказывал какие-то нелепые истории из своего детства. О том, как они с братом Марком пытались собрать самодельную ракету из фейерверков на заднем дворе загородного дома, и как эта ракета влетела прямо в открытое окно отцовского кабинета. В этих рассказах не было ни грамма привычного пафоса, ни единой попытки подчеркнуть свое превосходство. Я слушала, методично анализируя его мимику. В его лице больше не было жесткого мышечного напряжения. Он расслабился, сбросил свою броню из сарказма и цинизма, и эта расслабленность, как по беспроводной сети, передалась моей вечно перегруженной нервной системе.

Вечером мы переместились на широкий диван в гостиной для просмотра очередного фильма. Я сидела, плотно прижавшись спиной к его груди. Его левая рука лежала на моей талии, а правая машинально, с ритмичной монотонностью перебирала пряди моих волос. Это повторяющееся тактильное действие работало на меня лучше любых седативных препаратов, выписанных врачом. На огромном экране разворачивалась предсказуемая голливудская драма, но фокус моего внимания был смещен: я анализировала не сюжетные повороты, а ровное биение сердца Кирилла и тепло его тела, проникающее сквозь ткань моей домашней футболки.

— Яся, — внезапно произнес Кирилл, нажимая кнопку на пульте и ставя фильм на паузу. Пространство гостиной мгновенно погрузилось в звенящую тишину. — Я тут думал... Нам нужно окончательно закрыть вопрос с твоей мамой. Я не хочу, чтобы она сидела там, в своей квартире, и сходила с ума от тревоги, думая, что я очередной богатый мудак, который решил поиграть с тобой и выбросить.

Я мгновенно напряглась. Мои мышцы непроизвольно сократились, превратив тело в натянутую струну.

— Давай на следующих выходных съездим к ней вместе? — предложил он, успокаивающе погладив меня по плечу. — Поговорим нормально, по-человечески, лицом к лицу. Я всё ей объясню. Покажу, что мои намерения абсолютно серьезны и ей совершенно не о чем переживать.

Я промолчала. Мой внутренний анализатор начал выдавать каскад системных ошибок. Вероятность успешного совмещения этих двух радикально разных миров в одной точке пространства казалась мне математически ничтожной. Я прикусила нижнюю губу — неконтролируемый физиологический маркер высокого уровня стресса, с которым я не могла справиться.

— Эй, — Кирилл почувствовал мое напряжение и слегка отстранился, заглядывая мне в лицо. В его глазах читалось непонимание. — Что не так? Ты боишься, что она с порога выставит меня за дверь с метлой? Поверь, Ясь, я умею вести сложные переговоры. Я найду нужные слова.

— Проблема не в твоих развитых коммуникативных навыках, Кирилл, — я опустила взгляд на свои колени, крепко сцепив пальцы в замок, чтобы скрыть тремор. — Дело в... объективных, непреодолимых различиях нашего социально-экономического статуса. Мы с мамой живем очень скромно. Наша жилая площадь, мебель, бытовая техника... Моя зона комфорта не соответствует твоим базовым стандартам. Мне... мне просто неловко приглашать тебя в нашу квартиру.

Едва произнеся эту фразу, мой мозг мгновенно запустил процесс логической коррекции, осознав, что формулировка может быть интерпретирована неверно.

— Но ты ни в коем случае не должен думать, что я стыжусь своей мамы или нашего уровня жизни! — я резко повернулась к нему, чтобы он видел мои глаза и считывал абсолютную правдивость моих слов. — Это исключено. Я безмерно горжусь своей матерью. Она невероятно сильная женщина. Она работает на двух изматывающих работах, берет ночные смены, только чтобы у меня была возможность учиться, питаться качественными продуктами и покупать нужные книги. Она большая умница. И нашу маленькую квартиру я очень люблю. Да, там старые обои, она не такая масштабная, не такая технологичная и стерильная, как твой пентхаус, но она... родная. Там пахнет выпечкой и старыми страницами. Там абсолютно безопасно. Просто я понимаю, что ты с рождения привык к совершенно другим условиям. Твоя система координат не адаптирована к скрипящему паркету, тесной советской кухне и чашкам с отколотыми краями. Это вызовет у тебя дискомфорт.

Я замолчала, замерев в ожидании его реакции. В моем прошлом школьном опыте любое упоминание бедности или отсутствия брендовых вещей всегда вызывало у людей либо открытое пренебрежение, либо фальшивую, унизительную жалость.

Но Кирилл не усмехнулся. И не отвел взгляд. Он просто подался вперед и притянул меня к себе, крепко, почти до хруста в ребрах, обнимая.

— Какая же ты всё-таки дурочка, Яся, — его голос звучал низко, бархатно, с такой глубокой, неподдельной нежностью, что у меня перехватило дыхание. — Ты правда, на полном серьезе думаешь, что мне есть хоть какое-то дело до того, какой у вас год ремонта или сколько квадратных метров в вашей кухне? Я еду туда не недвижимость оценивать и не паркет проверять. Я еду к маме моей девушки. Чтобы сказать ей спасибо за то, что она вырастила такое чудо. И знаешь... я в который раз тобой восхищаюсь.

Он немного отстранился, взял мое лицо в свои большие, теплые ладони и серьезно посмотрел мне в глаза.

— Тем, какая ты невероятно искренняя. Тем, что ты не пытаешься казаться кем-то другим, не строишь из себя светскую львицу. Тем, как преданно ты любишь свою маму и с какой колоссальной гордостью о ней говоришь. Это... это дорогого стоит, Ясь. Это вообще бесценно. В моем мире так не принято. В моей среде родители — это чаще всего просто банкоматы, строгие инвесторы или спонсоры, а дети — выгодные бизнес-проекты, которые должны оправдать вложения. Искренности там ноль. Так что не смей переживать из-за глупостей. Всё будет хорошо. Я куплю лучший торт, и мы поедем.

Я тихо шмыгнула заложенным носом, отчаянно пытаясь подавить внезапную, предательскую влагу в глазах, и уткнулась лбом в его надежную ключицу.

— Это же мама, — пробормотала я, искренне не понимая логики его мира, где всё измеряется выгодой. — Это базовая биологическая и эмоциональная константа. Как можно не любить или использовать маму? Это системный парадокс.

Кирилл мягко усмехнулся, поцеловал меня в макушку и зарылся носом в мои волосы. Наша идеальная, защищенная от внешнего хаоса экосистема снова стабилизировалась. Тревога растворилась, уступив место спокойному, ритмичному ожиданию завтрашнего дня.

Но ровно через три минуты эту хрупкую идиллию разрезал резкий, настойчивый звонок в дверь.

Кирилл тяжело, с раздражением выдохнул, всем своим видом выражая крайнюю степень недовольства этим акустическим вторжением в нашу зону комфорта.

— Кого там опять принесло на ночь глядя? Охрана внизу сегодня вообще работает или они там все вымерли? — он нехотя отстранился, встал с дивана и, потирая шею, направился в прихожую.

Я осталась сидеть на мягком пледе, прислушиваясь к звукам. Мой мозг автоматически начал просчитывать варианты: курьер с ошибкой адреса? Очередной визит врача? Соседи?

Щелчок тяжелого замка. Короткая, звенящая пауза, в течение которой система пыталась классифицировать входящие данные.

А затем раздался голос Кирилла. Он был лишен привычной враждебности, агрессии или командных ноток, но наполнен искренним, ничем не прикрытым удивлением:

— Марк? Ты что здесь забыл в такое время? Проходи.

Мой аналитический процессор мгновенно извлек из базы данных файл с именем «Марк Воскресенский». Старший брат. Будущий наследник империи. Человек, чьи логические алгоритмы строились исключительно на прагматике, бизнесе и сохранении «социального капитала» семьи.

Я замерла на диване. Если Кирилл был хаосом, который я постепенно училась понимать, то Марк был холодным, бездушным калькулятором. И его визит в наш изолированный мир, да еще и в нерабочее время, статистически не мог сулить ничего хорошего. Уравнение снова усложнялось, и на этот раз — неизвестной величиной с максимальным уровнем угрозы.