Глава 19. Ярослава
26 сентября. 18:50
Мой пульс стабильно держался на пугающей отметке 112 ударов в минуту. Для состояния относительного физического покоя — я просто сидела на пассажирском сиденье автомобиля, пристегнутая ремнем безопасности, — это классифицировалось как выраженная синусовая тахикардия, вызванная острым психоэмоциональным стрессом.
За тонированным стеклом «Мерседеса» медленно, словно в замедленной съемке, проплывали монументальные, неприступные заборы элитного загородного поселка. Уровень концентрации капитала и власти на один квадратный метр здесь выходил за рамки моего повседневного понимания. Здесь не было привычной городской суеты, обшарпанных остановок или случайных прохожих. Только идеальные асфальтовые дороги, камеры видеонаблюдения и тишина, купленная за огромные деньги.
Моя система всё еще не могла до конца обработать и структурировать информацию, поступившую вчера вечером. Когда Кирилл вернулся в квартиру после того, как проводил Марка, его лицо было необычно серьезным и напряженным. Он сел рядом со мной на диван, взял мои руки в свои и сообщил, что завтра вечером мы приглашены на официальный семейный ужин к его родителям в их загородную резиденцию.
Для меня это стало настоящим системным шоком. Мой алгоритм выстраивания человеческих взаимоотношений дал критический, глубокий сбой.
— Кирилл, это абсолютно нелогично, — сказала я тогда, чувствуя, как от паники перехватывает дыхание и сужается поле зрения. — Длительность нашей социальной и эмоциональной связи ничтожно мала. В стандартной статистической модели знакомство с родителями происходит на этапе планирования долгосрочного партнерства, спустя минимум шесть-восемь месяцев регулярного взаимодействия. Куда мы так иррационально спешим?
Кирилл тогда тяжело вздохнул и обнял меня, пытаясь физическим контактом погасить мою нарастающую панику.
— Ясь, в моем мире, в кругах людей, к которым принадлежит мой отец, действуют совершенно другие правила, — мягко, но твердо объяснил он, поглаживая меня по спине. — Здесь не ждут полгода. Если старший сын приезжает с "проверкой" и докладывает, что всё серьезно, родители хотят немедленно увидеть, кто именно нарушил привычный сценарий и заставил меня измениться. Это демонстрация статуса и контроля. Давая им понять, что ты со мной всерьез, я обязан официально ввести тебя в этот круг. Иначе отец решит, что я его не уважаю, или что мне есть, что скрывать, и начнет копать под тебя сам. А поверь, его служба безопасности работает лучше спецслужб.
Его аргументация была выстроена логично и опиралась на факты его среды, но от этого мне не стало ни на процент спокойнее. Я понимала, что меня везут на осмотр, как неизвестный биологический вид.
И вот сейчас мы плавно тормозили перед массивными коваными воротами, украшенными вензелями. Они начали плавно, почти бесшумно разъезжаться в стороны, пропуская нас на территорию огромного поместья, буквально утопающего в идеальном, выверенном до миллиметра ландшафтном дизайне.
— Яся, дыши, — голос Кирилла вырвал меня из панических вычислений вероятности провала. Он заглушил двигатель и повернулся ко мне, накрывая мои ледяные, сцепленные в замок пальцы своей теплой, уверенной ладонью. — Ты сейчас протрешь дыру в своей сумочке.
— Моя нервная система находится в состоянии критической перегрузки, — честно призналась я, глядя сквозь лобовое стекло на трехэтажный особняк с панорамными окнами и колоннами, напоминающий скорее резиденцию европейского посла, чем жилой дом. — Вероятность того, что я не смогу соответствовать поведенческим стандартам твоей семьи, составляет 98 процентов. Я... я не знаю, как правильно функционировать в такой враждебной среде. Мои алгоритмы не адаптированы для высшего общества.
— Тебе не нужно ничему "соответствовать", Яся, — Кирилл поднес мою руку к своим губам и легко поцеловал побелевшие костяшки пальцев, заставляя меня посмотреть ему в глаза. — Тебе нужно просто быть Ярославой. Той самой девчонкой, которая вчера учила меня правильно резать перец и читала нотации о безопасности на воде. Я рядом, Ясь. Я не дам тебя в обиду. Даже собственному отцу. Ясно?
Я медленно кивнула, хотя пульс не замедлился. Я опустила взгляд на свой наряд. К выбору визуального образа я подошла с максимальной математической точностью, категорически отвергнув все предложения Кирилла купить что-то из тяжелого люкса или блестящего гламура.
На мне было темно-синее платье-миди прямого кроя, из плотной, матовой ткани. Закрытый ворот, длинные рукава, никаких лишних деталей, рюшей или вырезов, отвлекающих внимание. Минимализм, строгость и функциональность. Волосы я собрала в строгий, гладкий пучок на затылке, закрепив шпильками. Макияж — только тон и бальзам для губ. Я выглядела аккуратно и консервативно — так, чтобы не вызывать визуального отторжения и не давать поводов для обсуждения моей «вульгарности» или «бедности». Я выглядела как студентка, а не как содержанка.
На заднем сиденье лежал подарок. Выбор презента занял у меня половину ночи и потребовал построения сложного дерева решений. Дарить богатым людям дорогие брендовые вещи — математическая бессмыслица, они могут купить их сами, причем лучшего качества. Дарить что-то откровенно дешевое или сделанное своими руками — социальное оскорбление в их кругу. Поэтому я пошла по пути эксклюзивной функциональности.
Я приобрела в специализированной, закрытой чайной лавке подарочный бокс из натурального вишневого дерева, внутри которого находилась коллекция редких сортов пуэра и улуна многолетней выдержки, а также строгий, геометрически правильный букет белых калл для мамы Кирилла. Это было уместно, прагматично, подчеркивало интеллектуальный подход и выражало уважение без лишнего, жалкого заискивания.
— Ты выглядишь идеально, — произнес Кирилл, словно прочитав мои внутренние сомнения. Он вышел из машины, открыл мою дверь и взял с заднего сиденья цветы и тяжелую коробку с чаем. — Пойдем. Они уже ждут.
Я сделала глубокий, размеренный вдох, считая про себя до четырех и задерживая дыхание, чтобы принудительно выровнять пульс и активировать парасимпатическую нервную систему.
— Система готова, — тихо, как мантру, произнесла я, выходя из машины на безупречно чистую брусчатку. — Идем.
Когда мы подошли к массивным входным дверям из темного дуба, они открылись еще до того, как Кирилл успел дотянуться до хромированной ручки. Нас встретил не дворецкий в ливрее, как я предполагала на основе кинематографических штампов о богачах, а сам Марк. Он ободряюще подмигнул мне, что моментально снизило уровень моего стресса на несколько пунктов.
Но стоило нам переступить порог невероятно просторного холла, залитого теплым светом многоярусных хрустальных люстр, как из гостиной навстречу нам вышли родители Кирилла. Мои сенсоры мгновенно сфокусировались на них, готовясь к самому сложному социальному экзамену в моей жизни.
Родители Кирилла представляли собой классический, эталонный образец высшего эшелона социальной иерархии. Мой визуальный сканер мгновенно зафиксировал все детали.
Артемий Воскресенский был высоким, статным мужчиной, который держался с той непререкаемой уверенностью, которая покупается только десятилетиями абсолютной власти. Легкая, благородная проседь на висках и тяжелый, цепкий, оценивающий взгляд темных глаз, который словно мгновенно сканировал рентабельность, уязвимость и стоимость любого объекта в поле зрения.
Его жена, Оксана Воскресенская, выглядела безупречно и пугающе идеально: ни единой морщинки, идеальная салонная укладка волосок к волоску, ни одной лишней эмоции на утонченном, ухоженном лице, холодная, заученная грация в каждом мимолетном движении. На ней было платье, стоимость которого, вероятно, превышала бюджет моей семьи за пять лет.
— Добрый вечер, — голос Оксаны звучал как звон дорогого хрустального бокала — чисто, красиво, правильно, но абсолютно безжизненно. — Кирилл, наконец-то. Мы уже начали думать, что вы задержитесь в пробках.
— Добрый вечер. Знакомьтесь, это Ярослава, — Кирилл по-хозяйски положил руку мне на талию, четко обозначая свою физическую и моральную поддержку, и передал матери букет калл.
Я сделала шаг вперед, подавляя желание отступить за спину Кирилла, и протянула Артемию Николаевичу деревянный бокс.
— Здравствуйте. Это коллекционный чай. Я проанализировала возможные варианты подарков и пришла к логическому выводу, что ферментированные сорта пуэра обладают оптимальным тонизирующим эффектом для людей с высокой интеллектуальной и деловой нагрузкой. Это способствует концентрации без негативного влияния на сердечно-сосудистую систему.
Оксана слегка приподняла идеально очерченную бровь, принимая цветы. На долю секунды в её глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с привычным высокомерием, но она быстро вернула лицу непроницаемую светскую маску. Артемий Николаевич принял коробку, взвесив её в руке, и его взгляд стал чуть более заинтересованным.
— Как необычно и... практично. Спасибо, Ярослава, — произнесла Оксана холодным тоном. — Проходите в столовую. Ужин подан.
Обстановка за длинным обеденным столом из красного дерева с первых минут стала критически, невыносимо напряженной. Я сидела рядом с Кириллом, чувствуя, как его колено под столом ободряюще, горячо касается моего, давая мне точку опоры. Напротив расположился невозмутимый Марк, а во главе стола, как патриарх — Артемий Воскресенский.
Первые пятнадцать минут состояли из оглушительной, звенящей тишины, прерываемой только тихим стуком серебряных столовых приборов о тончайший фарфор. Оксана задала несколько формальных, ледяных вопросов о моем родном городе, составе семьи и условиях проживания в общежитии. Каждый мой честный ответ она принимала с вежливым, но почти незаметным кивком, в котором сквозило отчуждение. В её глазах читался четкий, не подлежащий апелляции вердикт: я была генетической и социальной ошибкой, досадным недоразумением в идеальном уравнении жизни её младшего сына.
Артемий же всё это время молчал, методично изучая меня так, словно я была сложным, непонятным графиком падения акций конкурента. Наконец, он отложил нож, вытер губы тканевой салфеткой и посмотрел мне прямо в глаза, подавляя своим авторитетом.
— Марк упомянул в нашем разговоре, что вы обладаете неординарным складом ума, Ярослава, — его голос был низким, раскатистым и требовательным. Он не спрашивал, он устраивал допрос. — Что именно вы изучаете в МИЭП?
— Моя специализация — прикладная математика, статистика и анализ больших данных, — ответила я, изо всех сил стараясь контролировать дрожь в голосе и держать зрительный контакт.
— Математика, — Артемий снисходительно хмыкнул, отпивая красное вино из бокала. — Сухая, академическая теория. В реальном бизнесе, девочка, мертвые формулы из учебников не работают. Рынок хаотичен, живет по своим законам, им управляют человеческие страсти, паника, жадность и непредсказуемые политические кризисы. Как ваши интегралы и матрицы могут помочь мне, скажем, при слиянии двух корпораций с абсолютно разными корпоративными культурами и скрытыми долгами?
За столом повисла тяжелая, плотная пауза. Кирилл резко напрягся и уже открыл рот, чтобы агрессивно осадить отца и перевести тему, защищая меня от этого прессинга, но я мягко, но решительно коснулась его руки под столом, останавливая.
Это был вызов. Проверка на прочность. И, в отличие от светских, пустых бесед о погоде или моде, в этой зоне — зоне цифр и логики — я чувствовала себя абсолютно уверенно. Это была моя территория.
— Рынок хаотичен только для тех, кто не видит или не умеет анализировать скрытые закономерности, Артемий... э-э... Артемий Николаевич, — мой голос внезапно окреп, стал ровным и холодным, процессор перешел в оптимальный рабочий режим, отсекая эмоции. — Человеческий фактор, жадность и кризисы — это не абсолютный, неконтролируемый хаос. В математической статистике это просто переменные с высокой степенью волатильности. Если при слиянии корпораций использовать методы современной предиктивной аналитики и построить байесовские сети вероятностей, можно оцифровать даже поведенческие риски персонала и скрытые мотивы стейкхолдеров. Вы не устраните человеческие страсти, это биологически невозможно, но вы сможете с математической точностью рассчитать коридор их колебаний и заложить эти риски в бюджет с погрешностью не более трех-четырех процентов. Математика не исключает риск, она делает его предсказуемым и контролируемым.
Артемий замер. Его рука с бокалом остановилась на полпути к столу. Он смотрел на меня несколько долгих, тягучих секунд, переваривая выданную информацию и оценивая мою дерзость. Оксана непонимающе, чуть нахмурившись, переводила взгляд с меня на мужа — в её картине мира никто не смел так разговаривать с главой корпорации. Марк же, спрятав довольную улыбку за салфеткой, сделал глоток воды.
Внезапно Артемий подался вперед, опираясь локтями о полированный стол, полностью игнорируя правила этикета. В его глазах исчез холод и снисхождение — там загорелся острый, хищный, живой интерес бизнесмена, внезапно обнаружившего на свалке редкий, недооцененный актив.
— Допустим. Звучит амбициозно, — его тон неуловимо изменился, став более уважительным и цепким. — А как бы вы тогда, с помощью ваших сетей, оценили риск инвестиций в инновационный стартап, который выходит на пустой рынок и не имеет вообще никаких исторических данных для ретроспективного анализа?
Я не задумываясь, не делая паузы на обдумывание, выдала ему развернутую схему применения метода Монте-Карло для стохастического моделирования в условиях абсолютной неопределенности, дополнив её концепцией нечеткой логики для оценки качественных параметров.
Я говорила около пяти минут, оперируя профессиональными терминами, которые были моим родным языком, выстраивая в воздухе невидимые графики. Я периферийным зрением видела, как меняется выражение лица отца Кирилла. Скепсис сменился удивлением, удивление — вниманием, а затем — откровенным интеллектуальным удовольствием от дискуссии с равным собеседником.
Когда я закончила свой анализ и замолчала, Артемий откинулся на спинку тяжелого стула и впервые за весь этот напряженный вечер искренне рассмеялся. Это был глубокий, раскатистый смех человека, который получил то, чего давно не ожидал.
— Знаешь, Кирилл, — глава семьи перевел проницательный взгляд на замершего сына, — когда ты привез её, я, признаться, подумал, что ты решил в очередной раз насолить нам, специально выбрав самую неподходящую, скандальную партию, чтобы доказать свою независимость. Но теперь я вижу, что ты, возможно, совершенно случайно совершил самую умную сделку в своей бестолковой жизни.
Оксана удивленно приоткрыла рот, совершенно не ожидая такой бурной и позитивной реакции от всегда сдержанного мужа. Кирилл под столом крепко, до боли сжал мою руку, и я почувствовала, как он с огромным облегчением выдохнул.
— У неё поразительный, не зашоренный ум, — продолжил Артемий, снова глядя на меня. В его взгляде больше не было ни капли снисхождения — только признание. — Ярослава, я хотел бы как-нибудь на досуге обсудить с вами алгоритмы оптимизации наших логистических цепочек. У нас там есть пара узких мест. Мне кажется, вашему факультету давно пора бы пересмотреть программу студенческой практики и направлять таланты к нам.
Мой уровень стресса начал стремительно падать, возвращаясь к безопасным, базовым значениям. Я повернула голову и посмотрела на Кирилла. Он сиял от гордости так ярко и искренне, словно это он только что вывел новую, революционную математическую теорему.
Первый, самый страшный бастион в лице отца был взят. И взят он был не с помощью лести, брендовых платьев или фальшивых улыбок, а с помощью чистой, абсолютной и бескомпромиссной логики. Моего единственного, но самого надежного оружия.
Обратный путь до пентхауса прошел в атмосфере, где эхо напряжения Артемия Воскресенского постепенно затухало, уступая место спокойствию. Как только массивный черный «Мерседес» скрылся за воротами поселка, я почувствовала, как мышцы, сжатые в тиски невидимым контролем, наконец-то расслабляются, переходя из режима боевой готовности в состояние покоя.
— Мой уровень кортизола начал возвращаться к базовым значениям, — сообщила я, откидываясь на спинку кожаного сиденья. Мой голос звучал почти монотонно, но внутри меня всё еще пульсировал адреналин. — Вероятность успешной интеграции в твою семейную систему оказалась выше расчетной. Погрешность в прогнозах составила менее пяти процентов.
Кирилл рассмеялся. Это был не тот показной, самоуверенный смех, к которому я привыкла в начале нашего знакомства. В нем звучало неподдельное, почти детское облегчение.
— Выше расчетной? Яся, ты просто уничтожила моего отца его же оружием. Я никогда не видел, чтобы кто-то затыкал Артемия Воскресенского за пояс за его собственным обеденным столом, оперируя цифрами и графиками эффективности. Ты видела лицо матери? У неё чуть матрица не сломалась, когда ты начала раскладывать их инвестиционный портфель по полочкам. Это было… это было феноменально.
— Я не ставила целью кого-либо «уничтожать», — серьезно поправила я, глядя в окно на пролетающие мимо огни города. — Я лишь перевела диалог в плоскость объективных данных. Логика — это универсальный язык, Кирилл. Она исключает социальные предрассудки и эмоциональный шум.
Он покачал головой, улыбаясь, и на светофоре потянулся ко мне, чтобы коротко, но крепко поцеловать. Его губы были теплыми, и этот контакт вызвал во мне странную, пока еще не изученную мной реакцию.
— Ты невероятная. И я чертовски тобой горжусь.
27 сентября. 08:30
Утро началось с отклонения от привычного алгоритма. Кирилл проснулся раньше обычного, его движения были резкими, суетливыми. Он быстро принял душ и переоделся в джинсы и темную водолазку — одежду, не соответствующую его обычному дресс-коду.
— Ясь, мне нужно уехать по делам, — сказал он, выпивая кофе на ходу. Он не смотрел мне в глаза, что сразу вызвало у меня активацию протоколов наблюдения. — Вопрос срочный, не связан с универом. Побудь сегодня дома, восстанавливай систему. Вечером буду.
Он поцеловал меня в макушку — мимолетный, почти автоматический жест — и скрылся за дверью. Щелчок замка отозвался во мне чувством легкой дезориентации.
Оставшись одна, я инициировала процесс оптимизации пространства. Уборка и систематизация вещей всегда помогали мне вернуть контроль над хаосом собственных мыслей. Расставив книги по алфавиту и выровняв углы ковров, я перешла на кухню.
С того момента, как наш фиктивный контракт трансформировался в нечто, что я пока не могла классифицировать, наша модель питания претерпела существенные изменения. Доля еды, доставляемой курьерами, снизилась на 85 процентов. Кулинария стала для меня формой медитации. Это был чистый алгоритм: пропорции, давление пара, химические реакции. Кирилл, к моему удивлению, не просто смирился с этим, а начал искренне ценить результат. Ему нравилось, что еда была приготовлена именно моими руками, и эта деталь в его поведении была для меня наиболее непонятной, но приятной переменной.
Сегодня я решила приготовить запеченное мясо с овощами, а на десерт испечь манник. Этот рецепт обладал максимально предсказуемой структурой. Пока духовка наполняла пентхаус запахом домашней выпечки, я переместилась за кухонный остров с ноутбуком. Погружение в цифры, в задачи по теории вероятностей, было единственным способом заглушить тревогу, возникшую после его утреннего ухода.
Кирилл вернулся в 19:30. Я зафиксировала звук открывающегося замка и вышла в коридор. Он выглядел уставшим, его плечи были опущены, словно на них давил невидимый груз.
— Пахнет просто невероятно, — сказал он, сбрасывая куртку и притягивая меня к себе, чтобы уткнуться холодным носом в мою шею. Это движение было долгим, почти отчаянным. — Я готов съесть всё, что ты приготовила, прямо вместе с тарелками.
За ужином он ел с явным аппетитом, поглощая мясо и запивая горячим чаем свежеиспеченный манник. Я наблюдала за ним, фиксируя каждую микромимику. Мой аналитический модуль подсказывал, что его поездка имела критический уровень важности, но я ждала. Ждала, пока он сам выдаст данные.
Когда с ужином было покончено, Кирилл отодвинул тарелку. Он сложил руки в замок, пальцы побелели от напряжения. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде не было привычного «мажорного» лоска.
— Яся. Мои утренние дела... Я не в офис к отцу ездил и не с парнями встречался.
— Каковы были твои координаты? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает холодное предчувствие.
— Я ездил к твоей маме, — тихо, но твердо произнес он.
Мой пульс мгновенно подскочил. Дыхание сбилось. Я замерла, не в силах обработать эту информацию. В голове всплыла картинка: моя мама, её подозрительность, её боль за меня.
— Ты... инициировал контакт с моей матерью? Без предварительного согласования? — мой голос дрогнул.
— Да. Я должен был это сделать, Ясь, — Кирилл подался вперед, накрывая мою ладонь своей. Его ладонь была горячей. — Я видел, как ты переживаешь. Я понимал, что она сидит там и думает, что я какой-то мажорный ублюдок, который решил поиграть с её дочерью. Я не мог позволить, чтобы между вами висела эта стена из-за меня.
— Как... как прошел диалог? — я с трудом сглотнула.
— Ну, скажем так, с отцом вчера было проще, — Кирилл усмехнулся, но в его глазах стояла тяжелая серьезность. — Она меня даже на порог пускать не хотела. Но я настоял. Мы проговорили почти два часа на вашей кухне. Я рассказал ей всё. Абсолютно всё. Ир
Я слушала его, боясь пошевелиться, боясь вдохнуть.
— Каков результат? — прошептала я.
— Она боится за тебя, — честно признался Кирилл, поглаживая мои пальцы. — И я её понимаю. Моя репутация говорит сама за себя. Но... мы не стали лучшими друзьями, но мы заключили перемирие. Я дал ей слово, что скорее сдохну, чем позволю кому-то обидеть тебя. Даже самому себе.
Моя система медленно начала возвращаться к стабильным показателям. То, что он не побоялся столкнуться с её осуждением ради моего спокойствия, было поступком, который выходил за рамки любых вероятностных моделей.
— Спасибо, Кирилл, — тихо сказала я, сжимая его пальцы. — Это... очень эффективное решение проблемы.
Он тепло улыбнулся.
— Для тебя — всё что угодно, мой главный аналитик. А теперь давай доедим этот потрясающий десерт, пока я не уснул прямо за столом.
Но Кирилл не притронулся к своей тарелке. Его пальцы, лежащие на столешнице, мелко дрогнули. Его взгляд, обычно ясный, стал тяжелым и мутным, словно он заглядывал в темную бездну. Идеальная экосистема нашего вечера дала резкую, непредвиденную трещину.
— Яся... есть еще кое-что, — его голос стал хриплым, словно каждое слово царапало ему горло. — Я сказал твоей маме правду, но я до сих пор не сказал её тебе. И я больше не могу носить эту ношу. Моя система... она сейчас реально сгорит, если я продолжу врать.
Я отложила десертную ложку. Внутри мгновенно активировался протокол тревоги.
— О какой лжи идет речь, Кирилл? Наш контракт был прозрачен. Цель — спровоцировать Аглаю...
— Нет, Ясь. Не только, — он резко выдохнул и провел ладонью по лицу. — Изначально... всё это началось с другого. Был спор. Спор с парнями на мой «Гелендваген». А потом... они заключили еще одно пари. На то, что я смогу затащить тебя в постель. И предоставлю доказательства.
В комнате повисла оглушительная тишина. На несколько секунд мой аналитический модуль просто отключился, не в силах обработать поступивший массив данных. Воздух в кухне внезапно стал слишком плотным, не позволяя сделать полноценный вдох.
Спор. Пари. Доказательства.
Мой мозг мгновенно выстроил параллель, извлекая из архивов памяти самый болезненный, самый травмирующий опыт. Антон. Выпускной класс. Смех за спиной. Я почувствовала, как внутри меня рушится базовая архитектура доверия, которую я так старательно выстраивала. Это была рекурсия. Повторяющийся цикл деструктивного сценария, где я снова оказалась в роли «дефектного» объекта для чужого развлечения.
— Ты... ты рассматривал меня как инструмент для получения материальной выгоды и повышения социального статуса среди своих друзей? — мой голос прозвучал неестественно ровно, механически, хотя в груди разрасталась физически ощутимая, острая боль. Она была настолько интенсивной, что я инстинктивно прижала руку к ребрам, пытаясь удержать остатки самообладания.
— В самом начале — да. Я был полным ублюдком, Яся! — Кирилл подался вперед, его глаза блестели от отчаяния. — Я привык играть людьми. Но потом... потом всё сломалось. Когда ты учила меня плавать, когда ты радовалась этим чертовым бабочкам, когда ты смотрела на меня так чисто... Я понял, что тону в тебе. Я влюбился в тебя, Яся. По-настоящему.
Он попытался взять меня за руку, но я инстинктивно отдернула пальцы, словно от раскаленного металла.
— Я избил их, Ясь, — Кирилл говорил быстро, захлебываясь словами. — Вчера утром в универе. Я разбил им лица, когда они снова заикнулись об этом споре. Я при всем потоке объявил, что ты — моя девушка, и что я уничтожу любого, кто посмеет над тобой смеяться. Спор давно мертв. Я молчал об этом только потому, что до одури боялся тебя потерять. Боялся, что ты вспомнишь Антона и закроешься от меня навсегда.
Мои нейронные сети искрили от перенапряжения. Я видела его лицо — разбитые костяшки, которые он получил, защищая меня. Я слышала его признание в любви — прямой, недвусмысленный вербальный сигнал. Моя логика подсказывала, что его текущие действия подтверждают искренность слов.
Но эмоциональная подсистема, обычно подавленная, сейчас кровоточила. Обида жгла изнутри едкой кислотой. Меня снова сделали мишенью в игре. Снова.
— Моя оперативная память перегружена, — я медленно поднялась из-за стола, чувствуя сильную слабость в коленях. — Твои аргументы... они логичны. Я фиксирую твою искренность сейчас. Но базовая переменная нашего знакомства была фальшивой. Это нарушает целостность всей системы.
— Яся, пожалуйста... — он встал следом, не смея прикоснуться ко мне, но в его взгляде была мольба, которой я никогда не видела у него прежде. — Скажи, что мне сделать, чтобы ты поверила? Как мне переписать этот код?
Я посмотрела на него. Мои глаза застилала влага, искажая визуальную картинку. Кирилл казался мне сейчас чем-то бесконечно далеким.
— Никак. Прошлое не поддается корректировке, — тихо ответила я, обхватывая себя руками за плечи, пытаясь согреться в ставшей ледяной кухне. — Мне... мне нужно время, Кирилл. Моему процессору необходимо изолированное пространство, чтобы обработать эти данные и пересчитать все риски заново. Мне нужно всё обдумать.
Я развернулась и пошла в спальню, оставив его стоять в центре кухни, посреди недоеденного ужина — символа нашей недавней, такой хрупкой идиллии.