Глава 35. Скоммуниздил и ушел, называется "нашел"

– Мы уже дважды наступили, – ерзая за компом, дотошно отвечаю я мерзким учительским тоном.

– Не щитово, – парирует Демид.

– Слушай, – злюсь я, поймав себя на том, что роюсь в верхнем ящике стола в поисках зеркальца. – Тебе не кажется, что это уже наглость? Ты такой являешься, как снег на голову, а я типа должна быть тебе с разбегу рада и на все готова? Ты меня случайно не перепутал со своим курятником?

– Фрось, – голос Артемьева суровеет. – А чего ты такая злая?

Чего-чего…

Откуда я знаю?

Нет. Я знаю.

И из-за этого еще больше раздражаюсь.

Я сейчас елозю задницей по стулу, как на муравейнике, потому что понимаю всю бесперспективность секса с Демидом.

Как говорится: и хочется, и колется, и мамка не велит.

Моя-то мама, может, и не стала бы возражать, но я ее все равно никогда не слушала.

Если смотреть на вещи трезво, разгоняя гормональный флер, то все аргументы против, которые махали мне красными флагами с самого первого дня знакомства с Артемьевым, никуда не делись.

Связаться с ним – напрасно потерять время, да еще и с риском осложнений.

Демид, он же как десерт.

Ты смотришь на него и понимаешь, что будет сладко, но недолго, а потом придется страдать. Жрать торты – всегда приятно, легко и быстро, а вот худеть потом – тяжело, долго и противно.

Мне проблемы с фигурой нужна совсем другого рода.

Да и тут вообще непонятно, что конкретно хочет Демид, кроме как пристроить свою дубину в уютное местечко на эту ночь.

Поматросить и бросить, как порядочный, или, как настоящий подлец, заставить меня работать, иногда матрося под настроение?

А что? Удобненько же!

Все в одном флаконе: и супер-пупер-кондитер на работе, и секс на кухонном столе, и Ваше щелчок по носу.

– Ты слишком сердито сопишь, – ехидно прерывает мои набирающие градус негодования размышления Артемьев. – Очень выразительно, но маловразумительно.

Я соплю?

Да я никогда не соплю!

– Знаешь, что? – выдыхаю шумно. – Я не из этих твоих, которые по щелчку пальцев бросаются к тебе в постель! Меня такие отношения не устраивают. Ясно? Я не собираюсь ввязываться в отношения только для того, чтобы кому-то было удобно, а самой потом остаться с носом и сумочкой. Не мое амплуа.

– А какое твое? Жены, вернувшейся раньше срока из командировки? – зло уточняет Демид, припоминая мне мой выход с цыганочкой из лифта.

И так он меня этой фразой задевает, что забрало падает.

– А почему бы и нет? Или по-твоему на мне нельзя жениться? Это, что, позорно хотеть семью и детей? – вскипаю я.

– Фро…

Но меня уже несет.

– Ты не переживай. Ты в этом плане бракованная особь. Тебе никто и не предлагает.

Я вдруг отчетливо представляю, что именно такой контингент, рассчитывающий исключительно на ненапряжное времяпрепровождение, будет вешать мне лапшу на уши, кормя обещаньями, а я так и состарюсь. Одинокая. Вся в кошках.

– Не откроешь, значит? – с каким-то напряжением делает вывод Артемьев.

– Ты еще сомневаешься? – фыркаю я. – Все, чао-какао. Возвращайся обратно на вечеринку, тискай за жопу сисястую жабу…

И чувствуя, что я ухожу куда-то не туда в моей патетическо-обвинительной речи, бросаю трубку.

Как последняя истеричка.

Собственно, именно так я себя и чувствую.

Женские, что ли, скоро?

Или это ооциты скандируют?

Что-то я со всеми треволнениями подзабыла, когда у меня революционные дни. Лезу в календарь, и приложение радостно мне отвечает. Начало овуляции.

Ну ёк-макарёк!

То-то я как шершень. И грудь налилась.

Если так можно назвать мои пупырышки.

Или это из вчера так натискали?

Тьфу.

Я чешу на кухню традиционно хлопать дверцами шкафчиков. Сегодня – в поисках горючего. Вчера мне как следует напиться не дали, зато сейчас сам бог велел. Где-то у меня было… Я засовываюсь почти по пояс в нижнюю часть кухонного гарнитура. Ага. Ром. Не люблю в чистом виде, но мы сейчас закажем колы…

МАТЬ ПЕРЕМАТЬ!

Ощущение пятерни на заднице практически доводит меня до инфаркта.

Я подпрыгиваю, ударяясь головой о верхнюю стенку шкафчика.

Выныриваю оттуда на восьмой космической, уже замахиваясь, чтобы врезать бутылкой по черепу вконец обнаглевшего ворюги.

Наглая и злая рожа Артемьева, перехватившего мою руку, приводит меня в замешательство до такой степени, что я позволяю ему пузырь у меня отобрать.

– Ты что здесь делаешь? – даю я фальцета.

– В гости зашел. Я человек негордый… – Демид вчитывается в этикетку и одобрительно кивает.

– Ты как сюда попал? Ты придурок? Через балкон залез? – пищу я, чувствуя, что сердце не торопится успокаиваться.

– У меня ключи есть. Стах дал дубликат на всякий случай, когда тебе замки меняли.

Стах, конечно, скотина.

Что угодно сделает, лишь бы лишний раз не тащиться к сестре.

– И зачем пришел?

– Поговорить надо, Фрося… – Артемьев отставляет бутылку в сторону и окидывает меня таким взглядом, будто примеривается.

– Поговорили уже… – воинственно отвечаю я, упирая руки в бока.

Словно только этого и ожидая, Демид подхватывает меня подмышками и тащит в спальню. Я вырываюсь, будто от этого зависит моя жизнь.

– Ты же не станешь меня насиловать? Отвали, – лягаюсь я, когда меня сбрасывают на кровать.

Но вместо того, чтобы как положено начать ко мне приставать, Артемьев фиксирует меня на месте.

– Насиловать? Ты еще пока не заслужила.

И офигевшую меня заматывает в покрывало. Я дергаюсь, но и пары минут не проходит, как я в этом рулоне оказываюсь на плече Демида.

– Ты что делаешь? Куда ты меня несешь?

По моим ощущениям, мы возвращаемся на кухню, а судя по звукам, Артемьев забирает ром.

Мне ни черта не видно, мне душно, и неудобно пинаться.

Последнее бесит сильнее всего.

– Демид… Перестань пороть горячку, – начинаю я дипломатию, когда слышу повороты замкового механизма. – Ты не можешь меня спиздить!

– Уже…

Блин, на нашем этаже даже орать бесполезно. Третья квартира пустая.

Через пару минут меня складывают на какую-то поверхность и сначала придавливают. Я чувствую, что в районе плеч затягивается хомут. Потом то же происходит с бедрами. И финалом край рулона немного отгибается, чтобы мое лицо оказалось наружу.

– А вот теперь мы с тобой, Фрося, обсудим, какой я примитивный недалекий питекантроп. И твое поведение обсудим.

И морда у него мрачная.

Настолько, что я даю заднюю.

– Может, изнасилование все-таки?