Глава четвертая

– Ну, что стоишь? – раздражённо буркнул Тобеш, и в этот момент снаружи послышалось громкое:

– Эй! Есть кто?

Тобеш с сожалением поглядел на лошадей и Лошадника, сунул ему ту штуку, которой скрёб бок лошади и, махнув рукой, пошёл к дверям сарая, зычно крикнув:

– Есть, пока не померли!

Лошадник, даже не поглядев на Алёху, тут же принялся скрести лошадь, и Алёха остро вспомнил вдруг, как, когда ему было лет восемь или девять, они переехали, и он в середине учебного года пошёл в новую школу в третий класс. В первый день учительница его встретила и проводила, а на следующий день он до класса добирался уже один, а когда вошёл – растерялся, увидев, что на его привычном месте, на третьей парте у окна, сидит какая-то девочка. Потом сообразил, конечно, что там он сидел в старой школе, а вот куда его посадили тут – забыл. И так и стоял возле дверей, глядя на незнакомых детей, совершенно не обращающих на него внимания. Потом, конечно, пришла учительница и указала ему на вторую парту в среднем ряду, но то ощущение ненужности и неуместности потом долго Алёху преследовало. Со временем оно всё-таки забылось, а вот теперь вернулось.

А что, если это всё взаправду? Если это не галлюцинация не сон, не бред? Если он взаправду здесь? Как в фильмах? Если он тут навсегда?

А ведь это настоящее средневековье, судя по всему. То самое – грязное, вонючее, немытое. И тёмное. И, наверное, здесь ведьм жгут. И не знают, что такое мыло. И антибиотики. И… и…

Что ещё он знает о средневековье? Там была чума. Холера и дизентерия. Ещё что-то было… оспа. Грязь была везде. Грязища! Этого он, кстати, уже нагляделся. И вонища, в городах особенно, потому что там не было канализации, и все нечистоты просто выплёскивали через окно на улицу.

Как любой студент юрфака, Алёха учил историю государства и права. Что российскую, что зарубежную. И как практически любой студент юрфака, Алёха напрочь забыл эти две дисциплины сразу после сдачи экзаменов, поэтому с трудом вспоминал хоть какие-то факты.

Крепостное право было. Голод. И крестовые походы. Все ходили в церковь и молились, и был Домострой. Но это на Руси, а тут не Русь, наверно? Или Русь? Да, Русь, конечно: тут же говорят на русском, раз он понимает всё. Английский бы Алёха опознал, а раз он говорит и понимает, не задумываясь, значит, это русский. Это было хорошо, наверное… только не помогало. Что там было-то ещё? Монголы были, но вроде бы раньше. И турки. Турки позже? А потом Америку открыли, и, кажется, средневековье на этом и кончилось. Значит, нужно тут аккуратно узнать, открыли ли уже Америку, и тогда будет точно ясно, средневековье это или нет.

Здесь все были безграмотными и считали, что Земля плоская. И пахали с утра до ночи – если не дворяне, конечно. Их и казнили пачками – не дворян, а остальных. За всё. И руки отрубали. Ещё носы резали и уши. Хуже всего было женщинам: они вообще не были людьми… ну, кроме всяких там цариц и королев, хотя – и тут Алёха почему-то вспомнил какого-то английского Генриха с кучей жен – королевам тоже вроде бы временами приходилось не очень.

Ещё была Смута! Ещё Алёха помнил Петра Первого, Ивана Грозного и сонм каких-то баб-цариц. Екатерину вот… и вроде бы не одну. Потом была война двенадцатого года… но это уже точно не было средневековье. Надо вот что сделать: разузнать, кто тут на троне. Это же все, наверно, знают? Он с сомнением поглядел на так и скребущего лошадь Лошадника и хотел было спросить его о том, кто сейчас на троне, но вовремя опомнился. Он же вроде как отсюда, значит, подобное должен знать? И спрашивать нельзя. Но как он тогда узнает? Здесь же нет газет и интернета. Чёрт, ну почему это случилось с ним?

Алёха так расстроился, что у него скрутило живот.

– Извините, – вежливо сказал он. Лошадник повернулся и поглядел на него странно, но Алёхе было не до выражения его лица. Тем более в полумраке. – Где здесь туалет?

– Чего? – переспросил Лошадник.

Наверное, он и слова такого-то не знает, сообразил Алёха. Может быть, у них тут туалеты как-то по-другому называются? А как?

– Ну… – Алёха замялся. – Мне это надо… в туалет. Посрать, – нарочито грубо сказал он.

– И чего? – непонимающе спросил Лошадник, и Алёха почувствовал, как его лицо заливает краска.

– Ну… а где? – выдавил он из себя.

– Там, – Лошадник махнул рукой куда-то в сторону, и Алёха, пятясь, отошёл немного, развернулся и почти что выбежал из сарая.

Ничего похожего на туалет типа дачного деревянного домика Алёха не обнаружил. Пришлось вернуться в дом – ну где-то же он должен был быть! Так же быть не может, чтобы туалета вообще не было! Откуда-то ведь выплескивали все это в окно?

Туалет нашёлся в комнатке на первом этаже. Алёха едва добежал – и, захлопнув дверь, очутился в полной темноте. Конечно! Электричества-то нет! Лампу или свечку он с собой не взял, бежать же и искать их было уже поздно: кишечник настойчиво требовал опорожнения. В конце концов, зачем ему свет? Что он, промахнётся?

Промахнуться Алёха не промахнулся, но сперва еле стянул штаны, запутавшись в завязках, которые оказались почему-то на боку, а затем и вовсе столкнулся с неожиданной проблемой: никакой бумаги в туалете не было. Он обшарил всё, что мог, потом даже приоткрыл дверь и осмотрелся в слабом свете – не было. Вообще не было, ничего, даже пустой ёмкости какой-нибудь.

И что делать? Что ему, чёрт возьми, делать с грязной задницей?

Он чуть не разревелся. Почему он здесь, за что, за что?! И что теперь делать? Лучше-то не будет – только хуже. Вот сейчас он выйдет – а где руки мыть? А негде! Подхватит какую-нибудь заразу и помрёт…

К счастью, в кармане отыскался то ли платок, то ли какая-то тряпка, Алёха разбирать не стал. Так что в этот раз он выкрутился, но ведь это только в этот раз. А что делать в следующий? Как они вообще тут это делают? Так и ходят с грязным задом?

Натянув штаны и подвязав их, Алёха вышел и с тоской огляделся: ничего похожего на раковину или что-нибудь похожее тут не наблюдалось. Не то чтобы он был особенным чистюлей, но вот именно сейчас руки ему отчаянно хотелось вымыть.

И вдруг он вспомнил. Зола же! Ей же раньше мылись! То ли в книжке читал, то ли в детстве в кино видел. Зола тут точно есть – тут же есть камин? Плита? Печка, наконец? Жаровня! Кстати, он ведь должен принести её. Вот заодно и руки вымоет, и жаровню принесёт.

Где только её взять? Где это – «где обычно»? Где вообще может быть жаровня? И, наверно, угли? Кстати, как её нести? Не руками же хватать? Да господи, за что ему всё это?! Лучше бы он сейчас диплом писал – сидел бы себе на диване с ноутом да и писал спокойно… и чай бы пил… а тут…

Алёха даже выругался – тихо. Но деваться было некуда: ни зола к нему сама не приползёт, ни жаровня не найдётся.

Камин, по счастью, отыскался быстро: вещь не мелкая, не спрячешь. Золы с углями в нём было предостаточно, и рядом даже обнаружились совок и кочерга, но вот ничего похожего на гриль (жаровня, рассудил Алёха, должна быть на него похожа) поблизости не имелось. Поплевав на руки, Алёха извозил их в вытащенной и остуженной золе, затем вытер о штаны – те всё равно были такими грязными, что это им уже не повредило, и продолжил поиски жаровни.

– Ты что здесь шатаешься? – услышал он в какой-то момент сердитый женский голос и, обернувшись, увидел невысокую и плотную тётку в чём-то невнятно-тёмном, чем-то напомнившую ему соседку, что выгуливала в хорошую погоду свою болонку прямо около подъезда. Во всяком случае, смотрела она на Алёху с такой же неприязнью.

– Ищу жаровню, – буркнул он.

– Тут? – изумилась тётка и добавила с таким видом, словно объясняла Алёхе, что кастрюли следует искать на кухне, а не в спальне: – В кладовой она.

– А где кладовая? – спросил он с досадой.

– У кухни, – тётка оглядела его с ног до головы и тяжело вздохнула.

– А где кухня? – Алёха начал злиться. Что она с ним разговаривает, словно с ненормальным? Откуда ему знать, где эта кухня?

– На чердаке, – буркнула тётка и, покачав головой, сделала Алёхе знак идти за ней.

Вместе с жаровней, похожей на плоский железный ящичек на ножках, Алёхе была вручена и тряпка, что отчасти примирило его с неприветливой тёткой. Углей он нагрёб в камине и, довольный, отправился наверх, надеясь, что сегодня ему больше ничего не поручат и, может быть, даже дадут поесть, а потом он попробует наконец-то заснуть.

Жаровня была тяжёлой. Не то чтобы Алёха в своей жизни ничего тяжелее Беньки не таскал, но Бенька был свой, родной, живой и теплый. Жаровня же была металлической, неудобной и весила, как начало казаться Алёхе, как десять Бенек разом. Руки уже порядком тряслись, и Алёха, прежде чем войти в комнату, поставил жаровню на пол и сел рядом с ней, решив ещё пару минут подумать о своей нелегкой судьбе.

К примеру, где раздобыть пару сральных тряпочек, если его к утру не отпустит. Почему-то все прочее на фоне этого бытового беспредела казалось каким-то слишком уж незначительным. Ладно, лошади, но зад-то чем вытирать?

За дверью что-то глухо стукнуло, а потом послышался голос Мужика-с-хлыстом. Говорил он тоскливо, словно кому-то жаловался:

– Трудно без Збыша нам будет. Верный слуга.

– Как же он мог так? – спросил другой голос, более молодой и явно принадлежавший человеку, который привык требовать от других отчета.

– Так и мог, граф. Как от Кампаны скакал, а дорога неблизкая, так ночью в лесу конь загнанный и споткнулся. Ну и Збыш вместе с ним. Так ведь ещё до меня добрался, но какой там… лежит, охает, не встает. Этот вот, Алох, сын старого отцовского слуги, да только…

Алох? Алёха аж вскинулся от неожиданности. Это его здесь так зовут?

Какой ужас.

– Всё, что делал, так это отцу своему помогал за моим отцом ухаживать. Подай, принеси, на большее не способен.

– Рыцарем твой отец был великим, – важно заявил второй мужик. Алёха назвал его Графом. – Что поделать, что ноги не ходят, зато голова варит. Так зачем взял такого лядащего?

Значит, отец этого мужика был рыцарем. Алёха припомнил все, что о рыцарях знал. Собственно, на ум пришли пара серий «Звездных войн» и Тевтонская битва, что тоже помогло не то чтобы очень. Но то, что Мужик-с-хлыстом был не совсем мужиком, стало ясно.

– Хоть и дурак, но дурак верный, – отозвался хозяин.

– Это верно, Матиш… Так что, выходит, нам ждать?

– Ждать, граф, только ждать.

– И сколько ждать? Сказано было – за три дня до конца месяца.

Ответа Алёха не услышал. Может быть, Матиш, то есть Мужик-с-хлыстом, просто пожал плечами. Но если те двое в комнате ждать могли, то самому Алёхе рассиживаться дольше не стоило. Раз ему доверяли…

Подхватив жаровню, Алёха начал пытаться открыть дверь. Старался он долго, пока Матиш, потеряв терпение, сам не впустил Алёху в комнату. Пытаясь не рассматривать хозяйского гостя – вот это да, у него, оказывается, есть хозяин, но могло быть и хуже, так хоть слуга, а если бы раб? Он не слишком-то похож на юного Скайуокера… – Алёха поставил жаровню на пол и наконец поднял голову.

– На место поставь, – недовольно буркнул Мужик-с-хлыстом… Матиш.

Алёха сморгнул и поглядел на него жалобно. Знать бы, где то место?

– Извините, – сказал Алёха на всякий случай. Извиниться никогда не помешает, особенно если не знаешь, что делать. Мужик… Матиш ткнул пальцем в кровать, и Алёха послушно придвинул жаровню к ней, и тут Граф рассмеялся.

– Верный, значит? – весело спросил он, и Матиш, скорее оскалив зубы, чем улыбнувшись, кивнул.

Пока они непонятно чему смеялись, Алёха рассмотрел гостя. Был он намного моложе Матиша, высокий, светловолосый, и одет уже не в какое-то непонятное тряпье, а во что-то, похожее на Женькины ролевые шмотки. Он ничего больше не говорил, просто тоже рассматривал Алёху и изредка сокрушенно покачивал головой.

– Иди, спать ложись, – велел ему Матиш. Больше он, к счастью, ничего не сказал, и Алёха решил, что как-нибудь в эту ночь обойдется без его общества. Вон, у него тут какой-то Граф, с ним пускай что хочет, то и делает.

Алёха вышел, только сейчас с тоскою сообразив, что так и не поел. Спрашивать про ужин он не решился, хотя при Графе Матиш и присмирел. Что-то эти двое определенно затевали, и Алёха, так до конца и не решив, глюки у него или действительно что-то с пространством случилось, вмешиваться в их дела не желал. Ясно ему было одно: то ли мозг, то ли какие-то демиурги показывают ему реальность не самую радужную. Мало того, что какая-то дикость, так еще и роль у него – слуга. Подай, принеси, получи по щам. И останься голодный.

Он помнил, что Матиш отправил его в конюшню. Наверное, спать, а куда же ему идти ещё, если хозяйское ложе… Нет, вот таких подробностей о средневековье Алёха не помнил, но в любом случае лучше лошади рядом, что вот это вот все.

Тем более что в конюшне было тепло, сухо, тихо, только, конечно же, запах, но к запаху Алёха почему-то сейчас очень быстро привык, даже перестал замечать почти. Лошади довольно пофыркивали и жевали. Жаль, что Алёхе нечего! Зато нашлись какие-то чистые тряпки – оказывается, за лошадьми следили куда лучше, чем за людьми, и тряпок было много, и тёплых, а ещё Алёха нашел абсолютно свободное… как это точно назвать, он не знал, но там была гора сена, можно было закрыть дверцу и попытаться заснуть, укрывшись найденными теплыми тряпками.

Что Алёха и сделал, в глубине души очень надеясь, что вот он заснет, а проснется… ну, пусть в больнице. А потом – потом, как-нибудь, он напросится с Женькой на ролевую игру, и вот тогда покажет себя настоящим знатоком средневековья.

Хотя нет, подумал Алёха. К чёрту эти игры. Это как наркотики или сигареты. Кто-то считает, что это все круто, пока сам не попробует. И что в этом средневековье хорошего? Грязь, темнотища, зад вытереть нечем, и это он еще далеко от этого сарая не отходил, впрочем, не сильно-то и горел желанием. Закрыть глаза, согреться, уснуть, а наутро проснуться в светлой палате. Где капельница. Лекарства. Доктора. Доктора! Раньше Алёха докторов не особенно жаловал, а теперь твердо решил, что будет заботиться о здоровье. Просто потому, что такая возможность есть. В больнице кормят и чистота. Может быть, даже интернет под рукой будет.

Как так вообще получилось? Он же просто пошёл за маслом. Но, поворочавшись, Алёха признал, что толку от его размышлений все равно никаких не будет. Да, его уже, наверное, ищут. Или, скорее, нашли, потому что Сергей заставил его отслеживать телефон через Гугл, а это значит, что полиция или спасатели его найдут в пять минут. А раз он сам вот такой, весь погруженный в созданную мозгом другую реальность, какой бы странной она ни была, то и сделать ничего не может, только уснуть. Утро вечера мудренее…

В конюшне и вправду было уютно. Гораздо лучше, чем там, наверху. И лошади были абсолютно не страшные, а даже милые, спокойные, переговаривались о чем-то своем, лошадином. Потом по крыше снова зашуршал дождь, Алёха совсем согрелся, и вот уже голова начала тяжелеть, и если бы так не тянуло желудок… А ведь когда он выходил из дома, там там пахло курицей, и так хотелось чего-нибудь, да сожрать, а сейчас от всего пережитого и есть не особенно хочется…

Наверное, Алёха все-таки задремал, потому что проснулся оттого, что где-то совсем рядом, чуть ли не над самой его головой, громко хлопнула дверь. Кто-то пробежал за стеной, чавкая по грязи, кто-то где-то кричал, заржала на улице лошадь, и ей тотчас ответили лошади в конюшне. Поднималась какая-то суматоха, снова хлопнула дверь, опять пробежал кто-то, и Алёха, ошалело крутя головой, пытался понять, где он, что с ним и что вообще происходит.

Крики уже сливались в один, и ни единого слова вычленить не удавалось. Может быть, там шло побоище, только вот выстрелов Алёха не слышал, зато кто-то, по голосу – Граф, вдруг громко, отчетливо прокричал:

– Измена! Измена!

И тут же будто бы захлебнулся собственным криком.