Глава 16

«…Объекту на выбор были даны три ёмкости, содержащие разные виды ядовитых веществ, из которых он выбрал ёмкость с наименее опасным для своей жизни составом….

В результате употребления жидкости у Объекта проявились следующие симптомы воздействия яда: высыпания на коже в виде крупных красных овалов, слезоточивость глаз, ярко выраженная асфиксия….

Содержание сосудов: ………..»

Не знаю, какой из демонов Ада стал моим хранителем, и с какой целью каждый раз вытаскивал мою задницу из цепких лап смерти, но я до конца своей жизни, вероятно, должен быть благодарен ему. Так уж получилось, что опасность, угрозу я всегда чувствовал заранее. Понятия не имею, как, но я точно знал, что в еде, которую мне подсовывали, находилась та или иная дрянь; ощущал кожей, что за углом, уже здесь, в Асфентусе, меня ожидает далеко не теплый приём; или что девица, усердно лапающая мой член под столом, держит в другой руке шприц с ядом. Натура ли это Носферату или благосклонность какого — нибудь достаточно злого высшего существа, считающего, что этот мир вполне заслужил терпеть подобное мне чудовище, я не знаю.

Однажды, ещё во времена Доктора, передо мной поставили три стакана с кровью. Эйбель вместе с помощниками стояли возле клетки, ожидая, когда я сделаю свой выбор. Какой из абсолютно одинаковых по внешнему виду и наполненности стакан я выберу. То, что в каждом из них, наверняка, находится какая — нибудь опасная гадость, я догадывался. Но Доктор не знал одного. Я чувствовал запах смерти. И это не запах разложившихся тел, тлена…Трупным смрадом смерть воняет для тех, кто её не желает. Для тех, кого она утаскивает в Преисподнюю, скалясь в омерзительной улыбке. Тем же, кто жаждет её, как избавления от всех мук, она предстаёт прекрасным ангелом…с кровавыми крыльями. Истончая сладчайшие ароматы, способные вскружить голову и отбросить все сомнения прочь.

Желал ли я тогда смерти? Да, я призывал эту тварь почти каждую ночь, и как только чувствовал тонкий парфюм, тут же менял решение, вспоминая о том, что хочу увидеть, как костлявая старуха забирает в свой мир Доктора со свитой. Нет, не так. Я хотел стать тем, кому под ноги она кинет его голову.

На том эксперименте я выбрал самый слабый яд, после которого с неделю провалялся в своей камере, харкая собственными кишками и чёрной кровью, покрытый противной зудящей сыпью и чувствовавший, как чьи — то холодные руки выворачивают наизнанку мои внутренности. И, как и всегда, выжил. В отличие от двух помощников Эйбеля, в лица которым плеснул два других стакана. Никогда не стоит приближаться к клетке с Носферату, даже если он корчится в ней от жуткой боли. Никогда!

И сейчас, глядя на спящую Викки, я понимал, что снова возвращается это долбаное чувство опасности. Но, чёрт подери, так и не понимал, от кого именно. Несмотря на то, что в комнате мы были вдвоём. Как традиция: сидеть возле её кровати, пока она без чувств. И я не пытался разобраться в себе, то ли это потому что она была такой хрупкой и слабой, и мне нравилось чувствовать, что сейчас её жизнь полностью зависит от меня; то ли потому что я считал, что она не может умереть, пока я с ней. Самое распространённое заблуждение в мире смертных: пока мы рядом с нашими любимыми, они не покинут нас. Что это? Действительно ли вера в крепость семейных или любовных уз? Или, всё же, существует какая — то странная связь, поддерживающая толику жизни в слабом теле больного, пока его близкие готовы дарить своё внимание и время? И люди, как, впрочем, и бессмертные, держатся всеми силами за эту хрупкую иллюзию, не обращая внимания на мерзкий шёпот замогильного голоса в голове, утверждающий, что все их усилия бесплодны.

Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, дыхание частое и еле уловимое. В который раз за всё то время, что она провела в моём доме. А ведь когда — то мы мечтали вместе о том, что у нас будет своё жилище….О том, как я приведу в него свою жену. Да, мать вашу. Жену. Женщину, ставшую моей супругой по всем законам бессмертных.

Показать полностью… Мы собирали картины нашей счастливой жизни. И ни в одной из них Викки не должна была лежать на пропитавшейся кровью постели, изрезанная и разбитая. И ни один из тех рисунков не должен был дышать той взаимной ненавистью, которую вбирали в себя с каждым вздохом мы сейчас.

Говорят, что настоящий художник не может знать, какое творение у него получится, пока не сделает последний мазок кистью. Так же и мы с Викки. Мы выбрали совсем не ту палитру для нашего семейного портрета. И пусть даже наша картина будет написана красками ненависти и презрения, сумасшедшего желания и дикой боли, я не перестану наносить их слой за слоем на холсты нашей жизни. Раз за разом превращая её смех в мучительные слёзы отчаяния и опустошения. Я хочу видеть, как она плачет, как искажается от страданий её лицо, как трещит по швам маска высокомерного безразличия.

Дьявол. Я кромсал её на куски, ощущая, как хрусталь разрывает мою собственную плоть, и, в то же время, получал удовольствие от вида крови, стекавшей под моими пальцами на пол. Я возбуждался каждый раз, когда лезвие ножа мягко входило в её тело, представляя, что это я вонзаюсь в Викторию резкими движениями. Заклеймить. Я хотел заклеймить её не только снаружи, но и внутри. Отметить её везде. Чтобы выла подо мной от наслаждения и боли. Чтобы поняла, навсегда запомнила, кому она на самом деле принадлежит. Чёртова сучка, сделавшая меня одержимым. Как можно подыхать от бешеной потребности причинять ей боль, заставить её захлёбываться слезами? И в то же время желать касаться её шёлковой кожи кончиками пальцев, провести языком по губам, таранить мягкое, податливое тело, пока она кричит от удовольствия.

* * *

Арно зашёл в кабинет и положил на стол папку с фотографиями.

— Здесь бизнесмены и политические деятели, когда — либо проявлявшие интерес к идеям, выдвигаемым Эйбелем. Те, к кому ублюдок должен был обратиться за помощью. Ребята фотографировали их двадцать четыре часа в сутки. И, как видишь…

— Ничего. Ничего не вижу… — разложил снимки на столе, присматриваясь и всё больше понимая, что это бесполезно.

— Подонок слишком хорошо шифруется… — звук открываемой бутылки, и вот уже Арно протягивает мне бокал бренди. Опрокинул в себя напиток, смакуя обжигающую жидкость на языке.

— Но так не бывает. Какого хрена! — последние слова прорычал, начиная злиться и на своих людей, и на грёбаного Доктора, так мастерски исчезнувшего с моего поля зрения. — Так не бывает, Арно, ты понимаешь? Он сейчас в полной заднице. Вся его семья в моих руках. И он знает об этом. Он просто обязан искать поддержки у своих бывших покровителей. Сам или через кого — то. Ищите дальше. И чтобы в следующий раз ты мне принёс всего одну фотографию — с посредником между Эйбелем и ими! — взмахнул одним из снимков в воздухе и кинул его на стол.

— Рано или поздно он появится, Рино, ты же светишь его дочь на всех важных мероприятиях.

— А я не хочу рано или поздно, Арно, — встал с кресла, сметая все бумажки со стола, — я хочу сейчас. Проклятье. У меня не так много времени!

А, вернее, у меня практически не было этого времени. Потому что я чувствовал, что могу сорваться в любой момент. Особенно после произошедшего. Могут отказать все тормоза, и я, к чертям собачьим, потеряю контроль над ситуацией и убью Викки раньше положенного ей времени. Искромсаю, исполосую, заставлю истекать кровью её…и себя. Доведу до сумасшествия, и сам свихнусь с ней. Из — за её мучений. Из — за слёз, оставляющих кровавые дорожки на бархате щёк. Из — за взгляда, полного презрения и злости. Не мольбы, дьявол её подери. Не мольбы!

А тогда…тогда я не смогу заставить Эйбеля пройти через тот Ад, что я ему приготовил. А это значит, что вся моя жизнь окажется всего лишь никчёмным пустым существованием, всего лишь кратким мигом в вечности этого урода. В вечности, которую я собирался сократить на столетия, при этом растянув последние его часы в вечность.

— А что, если, — я развернулся на пятках и склонился к вальяжно рассевшемуся на стуле помощнику, — этот посредник среди нас?

— Исключено! — резко, отрывисто. Прищурился, глаза блеснули недовольством. Да, парень, в такой ситуации я буду сомневаться даже в твоём персонале. — Среди моих людей нет предателей.

— В общем, мне плевать, Арно. Я даю тебе два дня. Через два дня я должен знать, как выглядит этот посредник, или же местонахождение Эйбеля. Можешь идти. Свободен!

Арно встал и уже возле двери обернулся и, будто только вспомнив, спросил:

— Мне звонила Елена. Умоляет о встрече. С тобой. Я так понимаю, устранить? Или сам разберёшься?

— Устранить. Можешь поразвлечься сам, если тебе захочется.

Мерзавец скривился в подобии благодарной улыбки и захлопнул дверь.

Чёрт. Встречаться снова с этой девицей не было никакого желания. Особенно после той ночи, которую я провёл с ней. После того, как закончил истязать Викки, раздался звонок от Елены, и я, даже не переодевшись, в залитой кровью одежде, поехал к ней домой. Я был возбуждён до предела, казалось, от желания болела каждая клетка.

Она вышла встречать меня в гостиной особняка, и я тут же повалил её на диван, сминая руками соблазнительное тело, лаская пальцами мокрую плоть. Сучка уже была готова к моему приходу. Её не нужно было возбуждать, ей не требовались прелюдии. Только опрокинуть и рывком ворваться в горячее тело, наполняя и растягивая, уворачиваясь от её поцелуев. Но, бл***ь, я смотрел на её закатывающиеся глаза, ощущал, как распарывают её ногти мою одежду, и понимал, что не хочу её. Член стоял колом, причиняя адские страдания, даже от мельчайшего движения, а я её не хотел. В голове возникал совершенно другой образ. Образ той, кто действительно будоражила кровь, вызывая самые настоящие бешеные эмоции, а не Елены. Блондинка могла вызывать только низменную похоть, механическую потребность разрядиться. Но самый настоящий секс происходит в голове. Самые чистые удовольствия и ошеломительные оргазмы происходят в нашем сознании. Не в движениях тел, нет. В голове. Представлять, как я прикасаюсь к Викки, как терзаю губами её рот, впервые после стольких лет!

Я так и не трахнул Елену. Она кричала подо мной, извиваясь от боли и лихорадочно сжимая мои пальцы изнутри, пока я драл на части её тело, вспарывая белую кожу, наблюдая, как густая жидкость окрашивает ненавистный белый цвет в чёрный, как заполняется комната металлическим ароматом её крови. Сжимал пальцы на тонкой шее и рычал от удовольствия, глядя, как закатываются её глаза в предсмертных конвульсиях. Она царапала мою руку когтями, а я кончал от вида её мучений. Да, малышка, я самый настоящий больной ублюдок, получающий удовольствие только от боли партнёрши. Ублюдок, неспособный заставить себя поцеловать женщину. Первой и последней, кого я целовал, была Виктория Эйбель. Десятки лет назад. Оттрахать — да. Ласкать до изнеможения — да. Заставить выть в агонии — да. Но не целовать. Только не ту, чьих губ касались другие мужчины. Моё извращенное табу. Даже с Викки. Я не хотел смешаться на её языке со вкусам других мужчин. Не мог касаться ее губ губами, потому что это важнее секса, это акт любви, а не похоти, и я не готов отдавать ее той, кто не заслужила даже моей привязанности… я хотел, дьявол, как я хотел ворваться в ее рот языком и пожирать горячее дыхание, пить стоны и крики, ласкать ее губы, кусать, терзать…и, бл**ь, не мог. Я не хотел признать ни ей, ни себе, что люблю эту суку до сих пор. Словно именно поцелуй мог сломать мою дикую жажду мести.

Надо было тогда же её и убить. Сам не знаю, почему этого не сделал. Хотя, нет, знаю. Даже тогда мысли были заняты Викторией настолько, что я попросту застегнул ширинку и, оставив шлюшку на диване, поехал домой. Поехал, понимая, что своей последней пыткой навсегда стёр всё хорошее, что когда — то было между нами. Да, и плевать. Мне не нужно наше прошлое. Я давно решил, что нарисую ей новое будущее, дорогу в Преисподнею, вымощенную её слезами и кровью!

* * *

Мне не хотелось открывать глаза. Я так и лежала с закрытыми веками, чувствуя его присутствие. Его запах, его дыхание. Зачем он здесь? Смотреть, как мое тело борется со смертью? Наслаждаться моей болью? Или добивать меня словами, резать ими на части снова и снова.

Нет…физическая боль, причиняемая кем — то, не так ранит, как слова. Именно словом можно вывернуть наизнанку, выпотрошить все внутренности, искромсать сердце, измельчить в порошок, сжечь душу. Умертвить. И при этом не прикоснуться и пальцем. Если он думает, что причинил мне боль, разрезая мою плоть, то он ошибается. Он резал меня словами, ненавистью, презрением и равнодушием, цинизмом. Они вонзались в сердце как иголки, они протыкали его насквозь, и оно кровоточило, пульсировало, сжималось, пытаясь остановиться и билось…проклятое. Иногда вынесение приговора страшнее его исполнения. Он провел у моей постели много часов, все то время, пока я звала Смерть…она сидела рядом в его обличии и не забирала меня.

Я выныривала из беспамятства, чувствовала его рядом и снова проваливалась в небытие.

Когда — то, когда я была маленькая, и умирала от пневмонии, в нашем старом доме меня держало на этом свете только одно — мой Рино, который там, внизу, гремел цепями и ждал меня, я физически чувствовала, что ждал. И сейчас, спустя столько лет, он снова держит, не дает уйти, но теперь только для того, чтобы оттянуть мою агонию и насладится ею сполна самому.

Он говорил мне о клятвах и обещаниях…о тех самых клятвах, которые мы произносили вместе, смешивая нашу кровь по самому древнему ритуалу, который я нашла в книгах отца.

Если это действительно был настоящий ритуал, и он знал об этом, то почему он бросил меня? Почему он оставил меня там умирать от тоски, выдирать клочьями волосы, ломать ногти и резать вены. Почему он бросил меня тогда…меня и нашего нерождённого ребенка? Моего малыша, которого я любила только потому, что любила его отца, которого желала даже несмотря на то, что он убивал меня, как и его отец сейчас. Ребенка, которого я вижу в кошмарах наяву уже столько десятков лет. Которого вижу в чужих детях, слышу его плач изо дня в день, истязаю себя, представляя, каким бы он мог вырасти, какое имя я бы выбрала для него, каким бы было его личико, его волосы…он называл бы меня «мама»? От этих мыслей я сходила с ума. И каждый день в ушах голос моего отца, что, если бы Рино вернулся, наш малыш бы выжил.

Из — под опущенных ресниц потекли слезы…Он ушел, а я свернулась калачиком на постели и беззвучно, в который раз, оплакивала наше несостоявшееся счастье, и он смеет упрекать меня, он смеет меня ненавидеть после всего, что сделал со мной? Ему недостаточно шрамов на моем теле, в каждом из них его вина, его след. И он не мог не знать об этом. Не мог!!!

Неужели жажда мести отцу так сильна, что он готов убивать меня снова….Идиотка. Как я могу сомневаться? Конечно, сильна. Он использовал меня с самого начала для того, чтобы получить свободу, и я не винила его в этом. Каждый крутится, как умеет. Никто не в праве осудить Рино после стольких лет мучений и невыносимых страданий за то, что он использовал единственный возможный способ вырваться на волю — это разбить мне сердце.

Он знал, в какой Ад отправил меня даже тогда. Дочь профессора, которая трахалась и понесла от подопытного Носферату. На меня смотрели с брезгливыми усмешками, шептались у меня за спиной, и я терпела. Я гордо поднимала голову и носила это клеймо с честью, как и его ребенка в себе, как символ нашей любви. Я могла его понять и простить. Могла простить ему все, кроме смерти ребенка. Пусть он был не нужен ему, но он был нужен мне…Но МЫ не были нужны Рино, который почувствовал дурманящий аромат свободы. Он забыл обо мне, как только вышел за порог. Вычеркнул на долгие годы, чтобы окрепнуть и нанести сокрушительный удар по всем нам. Равнодушно вынашивая планы мести год за годом, пока я скатывалась на дно в наркотический дурман и не могла его забыть, пока мне мерещились детские голоса, босые маленькие ступни по полу во всех комнатах, заливистый смех не рождённого ребенка, он строил свою империю на моих костях и теперь он увенчает свою корону моей головой и заживет спокойно, уничтожив меня полностью, растоптав, испепелив и раздробив меня в порошок, в тлен.

Так зачем он меня упрекает? В замужестве? В том, что Арман спас мою честь, женившись на долбанной наркоманке с шрамами по всему телу, сумасшедшей и одержимой другим мужчиной, чокнутой с голосами в голове, изрезанными запястьями и мертвой душой? На женщине, которая ни разу не застонала под ним и даже не закрыла глаза от наслаждения, а смотрела в потолок застывшим обдолбаным взглядом, пока ее муж искренне пытался отогреть своей нежностью? За это? Я стала женой Армана спустя несколько лет…настоящей женой. Если я принадлежала Рино, почему он не пришел за мной, ведь я ждала его до последнего. Я ждала его даже тогда, когда уже не ждет никто. Ждала, пока не нашла и не увидела, что он счастлив без меня…и не поняла, что отец сказал правду — Рино забыл обо мне, после того, как использовал, чтобы получить свободу.

* * *

Прошло несколько дней. Я оправилась, меня откормили для новых развлечений господина Смерть, которому было мало того, что он вырезал на моем теле свое имя, на то, что избил, не оставив живого места.

Я расчесывала волосы до блеска и снова, как красивая, вернувшаяся с ремонта игрушка ждала новых указаний моего палача.

И они поступили спустя пять дней — новый прием, новый банкет, премьера…Новые шлюхи в его объятиях, в его постели и я…неизменный свидетель и приманка. Я знала, что Рино использует меня снова… я уже это поняла. Ловля на живца. Вот почему я всё еще жива. Я ему нужна.

В этот раз я смотрела застывшим взглядом, как он смеется с очередными партнерами, девками, как играет с ними в свои игры на выживание, политические интриги, заманивая в свои сети, иногда бросая на меня презрительные взгляды. Наверное, сожалея, что не может убить и должен таскать за собой. Вот так бесполезно.

А мне уже все равно. У меня нет шанса сбежать отсюда, отец, если и ищет меня, не попадется на приманку. Я слишком хорошо его знала. Если поймет, что шансы равны нулю, он не станет рисковать. Да, собственный отец тоже готов пожертвовать мной ради своих амбиций и мне не удивительно, что он так поступает. Меня он потерял много лет назад, когда вырезал из меня жизнь и превратил в живой труп. Единственный, кто меня любил по — настоящему, это Арман. И пока Рино не найдет отца, я буду жить. Если, конечно, я не надоем ему раньше. Потому что подыгрывать я не намерена, я буду бороться с ним до последнего, до крови, до смерти, но не стану безропотной игрушкой. Он не сломает меня — я уже сломана. Он не убьёт меня — потому что я уже убита, он не причинит мне боль — потому что я сама и есть сгусток боли.

Я даже не помню, когда последний раз искренне улыбалась, смеялась…Нет, помню…много лет назад. Ему. Для него. Из — за него. А потом я играла. Вся моя жизнь — это шедевр актерского мастерства, где все верили в успешную звезду и видели сверкающую оболочку уже разложившегося мертвеца. Только мне казалось, что зритель — это я. Я на сцене, где спектакль — это моя жизнь, и в ней играют актеры. Паршиво, уродливо, фальшиво… и только Смерть откровенна со мной. Она смотрит на меня и ухмыляется костлявым оскалом, она меня не зовет к себе…даже она меня не хочет. И никто не чувствовал запаха тлена, а мне воняло смертью, каждый раз, когда я смотрела на себя в зеркало.

* * *

Теперь меня сторожили даже в туалете и пока я рассматривала в зеркале незаживающие латинские буквы имени, придуманного мною же, охрана стояла под дверью, и я слышала, как они переговариваются по рации. Меня не впустили сюда, пока предварительно не проверили, что здесь пусто. И сейчас я стояла у зеркала, приподняв волосы, и смотрела, как выделяется сукровица из под затянувшихся царапин….Интересно, на моем сердце они такие же…там тоже выведено его имя и оно кровоточит беспрестанно, гноится, пульсирует, болит?

Мне даже кажется, оно горит, и я чувствую запах дыма…дым.

Повернула голову и увидела его под дверью — клубящийся, серый, вязкий. Подошла к двери, не решаясь открыть. Только сейчас я слышала голоса, крики о помощи и панические истерические стоны смертных. Толкнула дверь, и застыла…огонь.

Нет ничего страшнее паники, когда все бегут, сломя головы, готовые затоптать друг друга. В мире смертных это нормально. Дикое чувство страха…и у меня оно осталось. С тех самых пор, когда я сама чуть не сгорела в пожаре, который устроила в поместье отца.

Я так и не понимала, почему загорелся огромный выставочный зал, откуда валит дым? А огонь уже пожирал стены и портьеры, слизывал картины, полз по полу. Задыхаясь от ужаса, я смотрела сквозь толпу сошедших с ума смертных, которые метались по зале в поисках выхода, как слепые котята. Попятилась к лестнице, ведущей наверх, чувствуя, как цепенеет тело, как мне самой нечем дышать. Побежала, падая на ступенях, спотыкаясь о подол длинного платья. Толкнула дверь какой — то подсобки и заперла за собой, пятясь к стене. Мною самой овладевала паника. Никто не станет меня искать. Все разбежались в ужасе, даже моя охрана, и в воздухе витает приторный запах вербы. Помещение облили не только бензином, но и настоем смертельного для вампира яда, чтобы он вместе с дымом проникал в наши легкие. И мне уже нечем дышать, я прислонилась к стене, глядя расширенными глазами, как из — под этой двери тоже клубится дым.

Я сгорю здесь заживо или задохнусь. Сквозь шум и треск, крики людей я отчетливо слышала плач ребенка, и у меня шевелились волосы на затылке…Он зовет меня. Возможно, это мой час, мое искупление всех грехов, что я совершила? Или я схожу ума? Обняла себя руками и сползла на пол, продолжая смотреть на дым и раскачиваться из стороны в сторону, чувствуя, как постепенно печет все внутренности от этой вони…Если я закрою глаза и отдамся этому чувству, то, может, уже никогда не открою их снова…может, тогда и закончится моя боль.

Едва сомкнула веки, как раздался треск разлетевшейся в щепки двери и чьи — то руки крепко обняли меня за плечи.

— Девочка. Твою мать!

Я увидела его глаза и вздрогнула, всхлипнула от неожиданности…нет, не те глаза, что видела последнее время…а другие…те самые, которые когда — то смотрели на меня в горящей усадьбе. В них не было презрения и ненависти. В них был страх. Страх потерять…как тогда…как много лет назад…тогда, когда он был моим, а я его…девочкой. Словно с прошлого протянулась невидимая нить из его взгляда в мой, проникая под кожу и связывая намертво.

— Рино, — вырвалось само, как рыдание, — мой Рино!

Несколько секунд смотрел мне в лицо, обхватив его ладонями, и я слышала, как гулко стучит его сердце, а потом прижал к себе с такой силой, что хрустнул кости, и я в ответ сцепила руки на его затылке мертвой хваткой. Нашел. Сердце забилось быстрее, глаза обожгло слезами.

— Закрой глаза. Не дыши!

Не дышу. Закрыла. Слышу, как тяжело он дышит сам, чувствую жар его тела и руки, горячие ладони, сжимающие меня крепко, так крепко, что мне больно от этого.

Звон разбитого стекла, обжигает пламенем, но я защищена. Я в коконе его рук и огонь до меня не доберется…и мне кажется, что и сам Дьявол не доберется и смерть не возьмет, пока он ТАК меня прижимает к себе….И хочется снова жить.

Перед глазами проносятся картинки, и я слышу свой смех и его голос…он тоже смеется.

Там далеко…в прошлом….

Воздух перестал обжигать, доносился шум улицы, вой сирен пожарных машин и мы удаляемся от этого звука.

А потом резкий хлопок. Я распахнула глаза и встретилась с ним взглядом…ни сразу почувствовала, что он оседает на землю вместе со мной. Очень медленно, сначала на колени, удерживая меня на вытянутых руках, а потом заваливается на спину, а я падаю на него, еще ничего не понимая, кроме того, что Рино пришел за мной и вынес из горящего пекла на руках.

Внутри зарождается вопль отчаяния при взгляде на ожоги на его лице. Я смотрю в глаза Рино…он что — то говорит мне. А я не слышу его…точнее, я слышу, но не хочу понимать, потому что мне кажется, он говорит, чтобы я уходила. Медленно опускаю взгляд, у него на груди расползается алое пятно и мне кажется, что и внутри меня разгорается невыносимая боль…оглушающая по своей силе. Я зажимаю рану пальцами, лихорадочно оглядываясь по сторонам.

Мы в каком — то темном проклятом районе и ни одного фонаря. Никого. Пусто. Я снова смотрю ему в лицо и вижу, как закатываются его глаза.

— Рино. Смотри на меня. Смотри на меня, пожалуйста!

Он снова открывает веки, а по моим щекам катятся слезы.

— Да. Смотри на меня!

Погружаю пальцы в его плоть, в рану на груди, удерживая его за голову… я точно знаю, там пуля недалеко от сердца, и я должна ее достать. Вижу муку на его лице, но он не закрывает глаза, и я не могу понять их выражение. Удивление…отчаяние. Что в них, Рино? Что ты чувствуешь? Тебе жаль нас? Тебе жаль, что ты меня так ненавидишь?

Пальцы нащупывают капсулу. Выдергиваю ее из его груди и рывком прижимаю его к себе, окровавленными руками. Где все? Где же все, черт их раздери? Где его люди? Где они?

— Рино!

Но он уже не слышит меня, и его глаза снова закрываются. Надкусываю вену и прикладываю к его рту, захлёбываясь слезами.

— Не смей. Смотри на меня. Смотри, Рино. Пожалуйста. Пей!

Мне кажется, если потеряю его взгляд…то и его потеряю. Только эту потерю я уже не переживу. И я не думаю сейчас о том, что нельзя потерять того, кто тебе не принадлежит…ведь мое сердце принадлежит ему, а, значит, в какой — то мере он сам принадлежит мне…вместе со всей ненавистью, которая сжирает нас обоих.

— Смотри на меня, любимый, пожалуйста. Рино. Мой Рино!

И он смотрит, то снова прикрывает веки, а я давлю на вену, чтобы моя кровь капала ему в рот…Пока не слышу визг тормозов и перекошенное лицо Арно склоняется к нам. Он спрашивает, кричит что — то своим, и я словно оглохла, не понимаю ни слова.

Они приподнимают Рино, несут в машину и меня заталкивают на заднее сидение вместе с ним. Вижу странный взгляд Арно, нахмуренные брови, когда я снова подношу вену ко рту Рино, перекладывая его голову к себе на колени, на платье, залитое его кровью.

Я слышу, как Арно что — то кричит по телефону и могу разобрать? лишь обрывочные фразы «поджог, нападение, неизвестно…да, живой…», потому что мой слух улавливает только биение сердца Рино, которое наконец — то выравнивается, и я в изнеможении закрываю глаза, откинув голову на спинку сидения, чувствуя, как по щекам все еще катятся слезы. Ненавидеть его я продолжу потом…потом. Не сейчас. И я не понимаю, что мои окровавленные ладони гладят его щеки, губы, скулы, глаза, наслаждаясь прикосновениями, которые обжигают подушечки пальцев…Вот так, с закрытыми глазами. Мне не нужно смотреть — я помню каждую черточку на его лице…Сетку вен, шрамы, линию бровей, его густые волосы под моими пальцами, которыми я перебираю их сейчас, прижимая его к себе.