Глава 17

И снова банкет в очередной попытке выйти на Эйбеля или позволить ему выйти на связь со мной или с дочерью. Роскошный выставочный зал. Изысканный фуршетный стол. Шикарные женщины в дорогих нарядах. Богатые мужчины в фирменных костюмах. Пустая болтовня одних и утончённый флирт других сплетаются с деловыми переговорами третьих, проходящими тут же. Цивилизованно, красиво и, как принято на таких вечерах, довольно скучно. Было бы скучно, если бы не давило, не взрывало мозг ощущение опасности, витавшей в воздухе. Интуиция вопила, указывая чуть ли не на каждого присутствующего в зале, требуя покинуть к чертям собачьим это сборище сильных мира сего. А я, мать вашу, игнорировал её, старательно заглушая бокалами виски и разговорами ни о чём с присутствующими красотками, не забывая следить за Викторией.

Словно самая яркая звезда на небосклоне ясной ночью, она выделялась на фоне других женщин, красивых, соблазнительных с заинтересованным блеском в глазах. Одетая куда скромнее остальных, практически без макияжа, в длинном, до самого пола, голубом платье, Викки притягивала больше внимания, из — за чего хотелось свернуть шею каждому мужчине, посмевшему посмотреть на неё. На мою женщину. Шёлковый шарфик обвивал изящную шею, и только мы вдвоём знали, что он скрывал. Мой свадебный подарок ей. Тогда, в день нашего ритуала, закованный в цепи, презренный заключённый её отца, я не мог преподнести ей подарок. Но этот мой дар останется с ней на всю жизнь. Ошейник, такой же, как и у меня на шее, подобно обручальным кольцам семейных пар, и моё имя, выгравированное на её затылке. Вспоминал, как вырезал его, и по телу снова и снова пробегают искры возбуждения. По кончикам пальцев, словно электрическим разрядом, желание сорвать эту ткань, провести рукой по рисунку, демонстрируя, кому она принадлежит. И пусть все видят, и пусть осуждают. Мне плевать. Она моя, и я готов вырезать это не только на её коже, но и на телах всех, кто посмеет утверждать обратное.

Пытался поймать её взгляд и сатанел всё больше, понимая, что наталкиваюсь на непробиваемую стену отчуждения. Она не выглядела сломленной, разбитой, но из серых глаз исчезла жизнь, до того едва теплившаяся в них. И я чувствовал эхо волн опустошения и безысходности, накатывавших на неё, крепко сжимавших моё сердце тисками и не желавших отпускать.

Викки направилась к выходу из зал, и двое охранников проследовали за ней. Те крохи доверия, а, вернее, моей беспечности в отношении неё, Виктория Эйбель растоптала, согласившись отдаться первому встречному за дозу порошка. И теперь, если понадобится, она даже в туалет будет ходить в компании сторожевых псов.

Дьявол. Как же мне не нравился настойчивый запах опасности, проникавший в ноздри, заставлявший постоянно присматриваться к окружающим в поисках угрозы, улавливать, от кого она исходит. При такой толпе народа это становится просто нереальным. Голову прошибло чёткое осознание: как минимум трое из бывших союзников Эйбеля неожиданно покинули мероприятие. Вместе с семьями. Несмотря на то, что банкет был в самом разгаре. Вскочил с места, напрягая все свои чувства, пытаясь уловить местонахождение Викки. Скорее всего, она пошла в дамскую комнату, но телефоны её охраны не отвечали, а потом я уловил едкий запах дыма, услышал первые крики людей и вампиров, и по спине поползли холодные мурашки страха. Не за себя, нет. За неё. Долбаное дежа вю. Мой самый страшный сон, пережитый наяву, вернулся снова, сковывая всё тело ужасом, отправляя меня на столетие назад, в тот день, когда я чуть не потерял её в пламени.

Долгое время у меня был секретарь, смертный. Он рассказывал, что люди могут видеть один и тот же сон несколько раз, в разные времена. Как правило, кошмары, питающиеся людским страхом. Не насытившись с первого раза, они возвращаются, чтобы сполна получить самые сильные человеческие эмоции. Да, сильнейшая и самая правдивая эмоция у любого существа — это страх. Его можно скрывать, но он не поддаётся контролю, его можно внушать другим, и, в то же время, трястись от боязни перед собственными демонами. Не существует абсолютно бесстрашных. Каждый из нас боится чего — нибудь. Как испугался я, почувствовав настойчивый запах вербы, вплетавшийся в дым. Испугался не успеть. Не найти вовремя Викки.

Толпа вокруг сходила с ума, она бежала к выходу, затаптывая несчастных, не успевших уйти с её дороги. Словно обезумевшее стадо животных, спасающееся от хищника. А я бежал наперерез, распахивая двери, врываясь в альковы, пытаясь ощутить Викторию через нашу связь. Но единственное, что я чувствовал — это её панику, ужас, забиравшийся под её кожу и передававшийся мне.

Кожа на лице и руках нещадно обугливалась, верба обжигала ноздри и ротовую полость, проникая с каждым вздохом, с каждым криком. Да, я кричал, звал её по имени, я рычал, разгоняя, распихивая и безжалостно растаптывая всех, кто вставал на пути. Зал был охвачен огнём, а я лихорадочно считал про себя секунды, чувствуя, как шевелятся от ужаса волосы на затылке. Так долго я не мог найти её. Так долго. С каждой новой секундой шанс отыскать её живой становился всё призрачнее, истлевал на моих глазах.

Я не знаю, как понял, что Викки находится именно за этой дверью. Я просто понял это и всё. Ощутил всем телом. Почувствовал на уровне инстинктов. Ещё до того, как выбил дверь ногой. До того, как сознание взорвалось от радости, что она жива. До того, как сжалось сердце при взгляде на хрупкую фигуру, сидящую на полу и раскачивающуюся из стороны в сторону.

Моя девочка. Дождалась меня. Не оставила. Дикий восторг, смешанный с щемящей душу нежностью, просто от удовольствия держать её на руках, чувствовать облегчение, охватившее её тело, прижимать к себе, проталкиваясь через толпу, закрывая её лицо от отравленного дыма. Не отдам никому. Даже Смерти. Только моя. Только со мной. Надо будет — сам убью, но не отдам!

Это случилось мгновенно. Мы едва успели выйти из ресторана через чёрный ход, который вёл в какой — то тёмный переулок, как грудь разорвало острой болью. Перед глазами потемнело, и резко подкосились ноги.

«Нашли, суки, всё — таки нашли!». А кто именно нашёл, не имело значения. У меня всегда было слишком много врагов, слишком много тех, кто готов продать душу Дьяволу, но расправиться с таким ублюдком, как я. И мне плевать, что рядом нет Арно, уже плевать, что я так и не увижу остекленевший взгляд Доктора. Важно только не уронить Викки, важно, чтобы она убежала, спряталась. Но она не уходит. Она что — то кричит, я чувствую её горячие руки на своей груди, снова ощущаю, как её охватывает паника… Или это уже меня? И я не могу разделить, чьё сожаление и страх сейчас окутывает моё тело вместе с холодом, проникающим в каждую клетку. Она боится, что я умру? Или это я сожалею, что не могу говорить? Только просить, требовать, чтобы ушла, убежала, спаслась. Я хочу сказать больше, намного больше, но слова застревают в горле, а губы повторяют только «Беги!». Она должна спастись. А иначе…Иначе я вернусь даже с того света, и достану всех, кто посмеет причинить ей зло.

Но она не уходит. В который раз эта упрямая девчонка поступает по— своему. Почему остаётся рядом? Почему на моё лицо капают обжигающие слёзы? Почему она просит смотреть на неё? Что она видит в моём взгляде? И почему её собственный пронизан страхом? И мне важно, мне жизненно необходимо выполнить её просьбу. Не отрывать от неё глаз, впитывать в себя её образ. Я хочу поднять руку, провести пальцами по мокрым щекам с тёмными разводами сажи, дотронуться до дрожащих губ…Такая красивая. Даже сейчас.

И тут же меня выгибает от дикой боли, когда Викки погружает в мою грудь пальцы, не отрывая от меня взгляда, удерживая ладонью моё лицо. Лучшая анестезия — тонуть в её глазах, продолжая чувствовать боль, но не придавая ей значения, когда она так близко, когда её дыхание ласкает моё лицо. Резким движением выдернула из меня пальцы вместе с пулей, и я проваливаюсь на мгновение в пропасть, чтобы снова вернуться, когда в очередной раз слышу, как она шепчет моё имя. Только удержаться на краю этой пропасти слишком сложно. Она тянет меня вниз, она зовёт хриплым голосом, обещая избавление от всех страданий. И я не хочу туда. Впервые я не хочу провалиться в забытье. Я не могу оставить свою девочку здесь одну. На расправу своим врагам. Но бездна сильнее, и вот я уже лечу вниз, падая, ощущая, как бьёт в лицо ледяной ветер, как стремительно замерзает тело, и холод проникает в вены, замораживая кровь, добирается до мяса, до костей, охватывает сердце, и ему всё труднее биться. Оно и не сопротивляется, медленно затихает…

Пока рот не наполняется какой — то жидкостью. Я не могу глотать, кажется, я в ней захлебнусь, но снова сквозь туман пробивается отчаянный шёпот, тихая мольба, переходящая в крик:

— Смотри на меня, любимый, пожалуйста. Рино. Мой Рино!

От удивления делаю глоток, распахивая глаза, я хочу, чтобы она повторила. Я хочу вскочить и встряхнуть её за плечи, требуя, чтобы она снова их произнесла. Потому что я не верю. Потому что мне нельзя верить в это. Не сейчас. Но я могу лишь глотать жидкость со вкусом её крови, ощущая, как медленно, очень медленно, но холод начинает отступать.

И пусть мне всё ещё трудно держать открытыми глаза, пусть веки кажутся неподъёмно тяжёлыми, пусть тело разрывается от боли, когда меня кто — то куда — то понёс, лёд продолжает таять, пока в голове громким набатом бьётся «любимый…любимый…любимый», пока я чувствую запах жасмина, будто окутывающий тончайшим покрывалом. Она всё ещё рядом. Всё ещё рядом.

* * *

Давно забытое ощущение — приходить в себя после того, как едва не умер. Я и забыл, каково это. Как ломает всё тело, как окружающий мир воспринимается словно за завесой густого тумана, глаза открыть не просто сложно, это невозможно. Я уступаю минутной слабости, оставляя безуспешные попытки поднять веки, и пытаюсь пошевелить хотя бы пальцами руки. С трудом, но всё же это удаётся, и вот уже неприятное, но такое необходимое покалывание проходит от кончиков пальцев вверх по руке, по груди, устремляясь вниз, к ногам. Да, Рино, ты самый живучий сукин сын на свете. Одному Дьяволу известно, что же всё — таки способно убить тебя, но, если ты до сих пор не сдох, то это что — то да значит. Как минимум, то, что кое — кому не повезло перейти мне дорогу. Тем более, таким недальновидным образом. И, я надеюсь, грёбаные твари позаботились о том, чтобы собрать свои манатки и уехать из страны, с континента, потому что охота на них начнётся с того момента, как я смогу произнести слово, чтобы вынести приговор. А охота, как хорошая игра, интересна только с умным соперником. Тем же, кто лишён мозгов, я предпочитаю давать достаточную фору.

Сосредоточился на ощущениях, прислушиваясь к шуму в комнате и за её пределами, пытаясь уловить…жасмин… и понимая, что не чувствую этого запаха. Зато в нос пробивается другой. Однозначно женские духи, приятные, неназойливые. Но не жасмин, мать вашу. Не жасмин. Резко распахнул глаза, упираясь взглядом в белоснежный потолок, и стиснул зубы от резкой боли. Тут же кто — то подскочил со стула, и надо мной наклонилось миловидное личико, обеспокоенно всматривающееся в меня.

— Как Вы себя чувствуете? — пытаюсь повернуть голову в её сторону, и после нескольких попыток это получается.

— Кто ты? — пересохшими губами, чувствуя, как дерёт горло от жажды. Девушка понимающе кивает и исчезает из поля зрения, чтобы через мгновение появится с бокалом крови в руках. Осторожно поддерживая голову, помогает сделать несколько глотков. — Кто ты?

— Медсестра…Господин Арно приставил меня к Вам…

— Позови его… — она кивнула и тут же выбежала из комнаты, оставив приоткрытой дверь. Какого хрена? Почему она? Где Викки? Почему её нет? Всё — таки ушла? Спасла меня и оставила? Да нет. Арно никогда бы не отпустил её без моего позволения. Даже если бы сбежала тогда, он бы всё равно нашёл её и привёл в ожидании моего решения.

Закусил щеку, приподнимая туловище, стараясь принять хотя бы полу — сидячее положение. Ненавижу, когда кто — то видит меня слабым. Особенно кто — то из моих подчинённых. Быть лидером, правителем и вести за собой толпу, народ — не просто почести, которыми обладают немногие, не просто тяжкий регулярный труд. Это необходимость быть лучшим всегда, не показывать свою слабость. Только позволь появиться хотя бы намёку на неё, и тебя тут же сожрут самые приближённые к трону, то есть те, кто стоит непосредственно за твоей спиной. Именно поэтому для каждого из них за пазухой стоит держать особое оружие. Одному будет достаточно и острого ножа, а вот на второго придётся собирать внушительный компромат.

Арно зашёл твёрдой походкой в комнату и тут же закрыл дверь, его взгляд блуждал по моему лицу, внимательно исследуя. И, судя по всему, помощник остался доволен осмотром, так как облегченно улыбнулся и подошёл к моей кровати.

— Как самочувствие? — пододвинул кресло и сел в него, откидываясь на спинку.

— Отлично! — стиснул зубы, когда ублюдок довольно сильно сжал кисть руки и выразительно вздёрнул бровь. — Да, мать твою, я ещё не оправился полностью. Но я за свою жизнь видел и перенёс столько дерьма, что уже через несколько часов смогу положить тебя на лопатки, Арно. Так что не строй из себя заботливого дядюшку, а скажи мне, где она?

— Тебя едва не убили, а ты, вместо того, чтобы поинтересоваться у меня о результатах расследования, интересуешься какой — то бабой?

Зарычал, чувствуя непреодолимое желание разбить челюсть этому придурку:

— ГДЕ. ОНА?

— У себя в комнате. Всё с ней нормально. Уже. Я только что проверял её.

Одно коротенькое слово, и картина начинается выстраиваться в логическом ключе. УЖЕ. Он сказал «уже». Ну, конечно, на ней не могло не отразиться это нападение. Долбанная связь!

Моя девочка. Закрыл глаза, представляя, какую боль пришлось перенести ей. Сжал ладонь в кулак, понимая, что даже играть с этими уродами, причинившими страдания Викки, не буду. Но все трое сдохнут достаточно мучительной смертью, каждая её слезинка окупится их кровью!

Открыл глаза, вскидывая голову и встречаясь с чёрными, как ночь, глазами Арно.

— Расследование!

— Разрывная пуля, капсула с вербой. Она… — отводит глаза, и уже тише, — если бы она не вытащила пулю, ты бы не продержался до нашего прихода.

Я понимаю это. Я знаю, что обязан Викки своей жизнью. Не могу понять только, зачем ей это. Какого хрена она не убежала, оставив меня подыхать в той подворотне? Почему рисковала собственной жизнью, спасая мою? Ради чего? В висках запульсировало, и я сжал их пальцами, массируя и стараясь собрать мысли воедино. Арно тем временем продолжал.

— Первый подозреваемый — Мартин. Сам понимаешь, доступ к такого вида боеприпасам был у немногих, он в их числе.

— Пули мог купить кто угодно. Доступ — это не аргумент.

— Эту версию мы уже отработали. В шести кварталах от ресторана наши перелопатили всю вонючую свалку города и всё же достали ружьё, из которого стреляли. Саморез. Ни номера, ни серии, как ты понимаешь. — Арно склонился ко мне и оскалился. — Но, будь я проклят, если не учуял на нём Мартина. Эту вонь не перебьёт даже запах дерьма. И, если тебе интересно, этот ублюдок сейчас сидит в твоём подвале.

Он снова откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза, но наблюдая за мной из — под ресниц. И я чётко знал, что он видит. Видит, как ещё больше искажаются черты моего лица, как заливаются яростью глаза. Той самой яростью, что текла сейчас по венам, разбавляя кровь, что вырывалась из груди рваным дыханием, что окрасила комнату в алые кровавые тона.

— Мартин, Роберт, Микаэль. Трое самых видных деятеля из Северных Львов. Они ушли с банкета раньше остальных. Незадолго до пожара. Допросишь первого и узнаешь всё об их плане и о местонахождении остальных. К тому времени, когда я встану на ноги, ты должен обладать всей информацией по этому вопросу.

На ноги я встал уже через сутки. А еще через сутки всё три твари дружно завывали от боли у меня в подвале, и, пока сталь разрывала их плоть, спешили рассказать план старика Альберта по свержению Влада с трона. И, что примечательно, одним из обязательных условий этого плана был захват Асфентуса. Однако, с чем именно это связано, никто из них не знал. Они предполагали, что дело в долге Эйбеля перед главой города, но я мало верил именно в эту причину. А вот…Но Доктор не мог знать о сундуке. О нём знал ограниченный круг приближённых Влада. Всего лишь несколько вампиров. Но что ещё могло стать причиной того, что Эйбель делал такой крюк на пути к престолу, я не понимал, и вариант с сундуком казался всё более вероятным.

После того, как навсегда затих последний из троицы, глотая настой вербы и попутно оглушая воплями весь дом, я поднялся в свою комнату и залез под душ. Я так и не виделся с Викки после того, как пришёл в себя. Меньше всего хотелось показаться перед ней слабым, не оправившимся до конца. А ещё…ещё я давал себе время. Ещё немного времени поразмышлять над причинами её поступка…И над теми словами, что она так отчаянно шептала. Как одержимый, я стоял под холодными струями воды, закрыв глаза и, представляя её заплаканное лицо, её искусанные губы и тихий голос «любимый…мой Рино…любимый».