Глава 23

Я пребывала в том самом кошмаре, который могли видеть только смертные. Когда все слышишь и чувствуешь, но не можешь даже пошевелиться. Открыть глаза, вздохнуть.

Словно проклятое дежа вю, которое перенесло меня на несколько десятилетий назад… когда я точно так же видела себя со стороны на том самом столе, где отец «спасал» меня, вырезая из меня жизнь.

Но сейчас этот кошмар длился долго. Очень долго, он не заканчивался с того момента, как я увидела себя со стороны. Никогда не верила, что такое может быть на самом деле, когда становишься бестелесной субстанцией, которая всё видит, слышит, чувствует, но ее как бы и нет. Я до сих пор не знаю, мне это привиделось, за гранью сознания, когда мое сердце перестало биться, или все происходило на самом деле?

Я увидела нас… на постели. Я думала, это сон, и мы лежим вдвоем, как и все последнее время, когда я пребывала в эйфории счастья, любимая им до такой сумасшедшей нежности, на которую не способен ни один мужчина… пока не заметила, как поему атласному белому платью на груди расползлось черное, уродливое кровавое пятно, пока не увидела, как Рино гладит мои волосы, зарываясь в них лицом и дрожащими пальцами, как по его щекам катятся слезы.

«Я — девочка… Хочешь, я буду только твоей девочкой?»

И мне стало больно… да, мне, бестелесной, какой — то совершенно невесомо чужой в этой комнате, снова стало невыносимо больно. За него. Я никогда не представляла, как выглядит со стороны отчаяние, как выглядят черные ядовитые угрызения совести и осознание содеянного. Как выглядит необратимость. Это жутко. Она окутывает все вокруг вязким болотом безысходности. Словно не только я мертва, но и он вместе со мной. Он разлагается на живую, его сжирают черви тоски и безумия. Он горит в собственном Аду.

«Я не могла вернуться раньше, но я много думала о тебе. Каждый день. Писала тебе письма. Я покажу их, и, если захочешь, все тебе прочту. Все до единого, и ты будешь знать, как сильно я скучала по тебе…»

В нем не осталось ничего человеческого. Жуткий Носферату в своей самой страшной утрате, воющий от боли зверь, дрожащий и такой опасно — уязвимый. Он бы метался по своей клетке…но ему дороги эти последние минуты, которые он может провести рядом со мной.

«— Моя девочка?

— Твоя девочка, а они пусть сгорят все…

— Зачем? Дом подожгла?

— Не хочу, чтоб тебя трогали. Не хочу…не могу. Пусть не трогают тебя никогда. Никто».

Что же ты наделал, Рино? Мой Рино. Зачем ты убил нас обоих?…Ведь нам все равно не быть вместе… даже здесь, за гранью бессмертия. Мне так жаль тебя… мне невыносимо жаль моего убийцу, который никогда не сможет себя простить и в тот же момент не жалеет о содеянном.

«Больше никогда, девочка, никогда в жизни я не причиню тебе боль, Викки»

Это не свобода, Рино, ты заточил себя в каменный мешок, откуда нет выхода. Точнее, есть…и мне жутко, потому что я знаю — рано или поздно ты найдешь этот выход…или ты изначально знал о нём. Возможно, и это решение ты тоже успел принять. И мы расстанемся навечно…

«— Почему? Почему не оставила? Скажи…Девочка…Моя Девочка…

— Потому что… потому что я твоя Девочка…Нет тебя — нет меня… помнишь?»

Почему я совершила так мало грехов, Рино? Так ничтожно мало, что не гореть нам с тобой в одном аду. А я бы хотела корчиться в агонии вместе с тобой, разделить нашу боль на двоих. Вдвоем не так больно, любимый…Ты не оставил нам даже этого.

«— Назад дороги не будет, Викки. Ты это понимаешь?

— Все мосты сожжены, все дороги размыты слезами. Моё место там, где моё сердце…здесь…с тобой. Если ты захочешь, чтобы я была рядом»

Я хотела бы утешить тебя, и не могу, словно мое тело не принадлежит мне, а, точнее, его и вовсе не нет. Оно в твоих руках, и ты гладишь его дрожащими пальцами…а я здесь… чувствую твои прикосновения. Я скоро уйду очень далеко. Мне положено уйти.

«— Нет, Девочка, не люблю. Болен тобой, заражен, отравлен. Подыхаю по тебе. Хочу разорвать на части, на кусочки…и чтоб каждый их них был моим. Хочу посадить на цепь, сковать по рукам и ногам, связать и любоваться, как веревки впиваются в твою плоть, обозначая твою принадлежность мне. Это любовь?»

А я не могу. Не могу оставить тебя одного, такого потерянного, убитого собственным решением. Я смотрю на твое бледное лицо, на заостренные черты лица, на лихорадочный блеск в твоих глазах, и понимаю — ты на грани. На грани полного безумия. Балансируешь на тонкой ниточке, которая вот — вот порвется. Я чувствую твою боль. Мой убийца, ты гладишь мои руки, целуешь каждый палец, повторяешь черты моего лица, то снова зарываешься в мои волосы с надрывным стоном, рычанием.

«— Нет больше моей Девочки…Что ты с ней сделала, Виктория?

— Она здесь…Слышишь, она бьется там, внутри? Просто ты больше её не видишь…а она здесь и останется с тобой, даже после…»

Ты прощаешься, только это прощание раздирает тебя на куски, и я ощущаю, что ты долго не продержишься. «Без тебя нет меня»…Тебя больше нет, Рино. Это себя ты убил. Не меня.

«— Скажи мне, Викки… Скажи мне это в последний раз.

— Твоя девочка. Нет тебя — нет меня…»

Нам не досталось той нормальной любви, о которой пишут в книгах, о которой снимают фильмы. Любви в нормальном ее понимании. Нам досталась наша лють, наша дикость, наша необратимость, наша игра со смертью. Ты отыграл мою партию…за меня. Теперь твоё соло, любимый, и ты проиграешь смерти…а, может, ты сдашься ей добровольно с гордо поднятой головой.

Потом я слышала топот ног по лестнице, видела отца, кричала Рино бежать, а он, естественно, не слышал меня, рычал и скалился, когда его окружили со всех сторон. Скалился, прижимая меня к себе, и никто не смел подойти. Словно к клетке, в которой живой зверь не дает приблизиться к мертвой самке. Одичалый, злой, загнанный в угол свирепый зверь. Когда его обезвредили и утащили из комнаты, а я не смогла пойти за ним, я вдруг почувствовала, что и меня куда — то тянет…Увидела, как по потолку мечутся тени и шепотом взывают ко мне, а я не могу уйти…меня держит странный звук. Он мне что — то напоминает и стучит у меня в голове «тук — тук…тук — тук», тихо и очень быстро. И я плыву на это звук вниз, туда, где лежу на черных простынях, с раскинутыми руками и растрёпанными волосами. Этот звук он доносится из меня… там, внутри безжизненного тела, бьется крохотная жизнь. Она меня не отпускает. Держит очень крепко, и тени на потолке исчезают, стихает их шипящий шепот, а я сливаюсь сама с собой….

* * *

Провал…. черный провал, из которого выныриваю снова, и теперь уже слышу голос отца.

Я понимаю каждое слово и вместе с жаждой жизни во мне растет ненависть… ненависть к тому, кого я любила и называла отцом. К тому, кто безжалостно использовал меня в своих играх. Тому, кто сейчас говорил о моем ребенке, как об очередном объекте. И я не могла понять, я в своем жутком прошлом, или в настоящем, где повторяется один и тот же кошмар. Только я уже не безропотная Викки. Я вернусь. Я соберу все свои силы и вернусь, потому что от меня зависит жизнь этого существа во мне. Оно есть… я его чувствую. Теперь чувствую очень отчетливо. Часть меня и Рино, которая делает нас единым целым вне измерений времени. Наша персональная вечность, за которую я буду вгрызаться в эту жизнь.

В горло врывается поток воздуха, и первый удар сердца оглушает дикой болью все внутренности. Того сердца, которое еще не зажило, которое только начало срастаться, рубцеваться. Каждый его удар оглушал меня мучением. Я понимала, что вернулась. Что это уже не сон и не мой бред. Я лежу на постели, утыканная проводам и датчиками. Я живая… и внутри оглушительной вспышкой — если я жива, то и Рино будет жить. Он почувствует. Не сразу…но он почувствует, что я дышу. Я знаю.

И снова мрак… я слишком слаба, чтобы долго бодрствовать. Сквозь туман чьи — то голоса, тихий плач, нежные прикосновения рук, а мне каждый удар сердца дается с трудом. Мне так больно, что иногда, моментами, я опять хочу умереть…и не могу…я терплю. Ради них обоих…Ведь внутри меня снова жизнь. Очень маленькая, нежная….наша жизнь. Я слышала, как звучит ее музыка тихим постукиванием, легкими шевелениями внутри моего тела…В этот раз я никому не позволю лишить меня этого счастья. Смерть проиграла мне этот раунд.

Я не знаю через сколько времени впервые открыла глаза и встретилась с взглядом матери. Она сжимала мои руки и плакала, а еще она была сильно напугана. Я чувствовала ее страх кожей. Не могла сказать ни слова, смотрела на ее бледное лицо и глаза снова закрывались.

— Викки, девочка моя…Давай же просыпайся. У нас так мало времени, так мало. Все оставили нас, Викки. Мы одни в этом проклятом доме. Уже несколько недель. Рино…он убил Альберта, Викки. Слуги сбежали, как только узнали об этом. Все. Как крысы с тонущего корабля. Мне не хватает запасов крови, и я не могу оставить тебя, чтобы принести. Я привязана к тебе. Моя кровь питает вас, Викки.

Я хотела что — то сказать и не могла. И я не понимала, происходит ли это на самом деле.

— Тссс. Молчи, моя хорошая.

Мать закрыла лицо руками, и я увидела, что от ее руки к моей тянется провод капельницы.

— Я в отчаянии…если нас никто не найдет …меня надолго не хватит.

— Ри…но

Мать вскинула голову, и наклонилась ко мне.

— Ри…но, — боль ослепила вспышкой, и я переждала приступ, — он…

— Не знаю, милая. Я ничего не знаю. Скорее всего, его взяли Нейтралы за то жуткое преступление, что он совершил. Он убил твоего отца. Вначале тебя, а потом его. Викки…он чудовище…

Мой отец совершил преступление намного хуже. Он творил то, на что не способна ни один зверь. Он лишал свободы себе подобных, и проводил над ними жуткие опыты. Он самый худший монстр из всех, кто мог существовать в этом мире, и я знала, что рано или поздно Рино доберется да него, и никто и ничто не спасет его. Так и случилось. Эта кара была справедливой. Если бы отец любил меня, он бы сделал всё, чтобы я была счастлива, и не важно, с кем… Но он любил себя и свои амбиции. Власть. Пусть за счет унижения других, пусть по трупам и по головам, по мне…по матери, по Арману. Но, прежде всего, по Рино. Это он искалечил его не так физически, как морально.

— В…ла…д.

Она наклонилась ниже, чтобы услышать меня.

— Мама…Влад…звони.

— Король? Думаешь, он поможет Эйбелям? Мы для него враги, Викки.

— По…зво…ни.

Она кивнула, вытирая слезы, доставая трясущимися руками сотовый из сумочки. А я снова погрузилась во тьму. Мне казалось, я с нее и не выныривала. Я так и не могу отличить, где мой бред, а что происходило на самом деле.

* * *

Теперь я выныривала из небытия периодически, чтобы снова погрузиться в него или побыть на поверхности какое — то время. Пока окончательно не открыла глаза и не увидела совершенно незнакомую мне женщину, она склонилась ко мне и слегка улыбнулась. У нее очень красивое лицо и пронзительные синие глаза. И мне кажется, в моем бреду я видела ее много раз.

— Добро пожаловать обратно, Викки. Меня зовут Фэй. Я твой врач и я могу сказать, что ты быстро идешь на поправку. Твоя мама правильно сделала, что позвонила Владу. Теперь ни тебе, ни ребенку ничего не угрожает. Отдыхай. Я скоро вернусь.

Она выпрямилась, а я хотела схватить ее за руку, но меня сковала такая слабость, что я не могла пошевелиться.

— Рино, — голос чужой и хриплый, словно не мой вовсе. Где он? Он должен знать, что я жива…Должен знать.

Синие глаза женщины стали намного ярче и тут же потухли.

— Постарайся не думать. Я знаю, что ты пережила. После всех пыток он еще и убил твоего отца. За все приходится платить. Тем более, за такие тяжкие преступления, Викки…Это Рино сделал с тобой? Да? Ты можешь доверится мне…Все останется в этих стенах.

Я закрыла глаза. Не хочу говорить с ней об этом. Кто она такая, чтоб осуждать его? Она ничего не знает про нас. Ничего. Нас никому не понять. У нас иная любовь. Наша. Особенная. Страшная. Необратимая и адская. Любовь — боль, которую мы пили оба пересохшими, потрескавшимися до мяса губами беспрерывно, пытаясь опустошить друг друга…но источник любви неиссякаем, сколько не пей с него, он всегда останется полным. Наш был наполнен кровью и слезами, но это наши слезы, наша кровь. Мои принадлежат ему, а его мне. Никто и ничто не изменит это. Только наша смерть. Нет, не одного из нас… а только обоих. Пока кто — то жив — источник не пересохнет.

Я отрицательно качнула головой. И она вдруг наклонилась ко мне, сжала мою руку.

— Я не вампир, Викки. Я — Чанкр. Прикасаясь к тебе бессчётное количество раз, я видела все то, что ты позволяла мне увидеть. Две долгие недели мы вытаскивали тебя и ребенка с того света. Мне удалось добиться регенерации тканей сердца. Еще какое — то время тебе будет очень больно дышать и разговаривать, но это пройдет. Постепенно. Иногда рубец будет болеть. Хрусталь уничтожает способность тканей к заживлению. Я не могу дать тебе обезболивающее, потому что не знаю, как на все это отреагирует ребенок. Он вот — вот родится, а ты слишком слаба. У нас до родов две недели в запасе, максимум — четыре. За это время ты должна полностью выздороветь. И сейчас с каждым часом тебе будет становиться лучше. Я думаю, что дня через три ты встанешь с постели, а через неделю полностью вернёшься к нормальной жизни.

Я снова закрыла глаза, по щекам потекли слезы. Ребёнок жив. Значит, всё не напрасно. В этот раз всё не напрасно.

— Рино… — я умоляюще смотрела на неё. Пусть скажет мне, где он. Пусть скажет, что с ним всё в порядке.

Фэй нахмурилась, поправила одеяло и мою подушку.

— Не думай о нем. Все в прошлом. Забудь.

Протянула мне руку, и я резко сжала ее запястье, задохнувшись от боли. Наши взгляды встретились, и я позволила ей взять мои воспоминания. По всему телу прошла судорога, и я увидела, как расширяются ее зрачки. Вместе с ней… в пепелище, на костер…Быстро и больно, до крошева сознания, до пульсации в висках по автостраде нашей жизни с Рино на бешеной скорости. Когда я отпустила ее запястье, она закрыла лицо руками. Я видела, как дрожит ее тело, как покрылась мурашками кожа. Она села на краешек моей постели. Долго молчала, а я просто смотрела неё. Незнакомую мне, по сути, женщину, которой только что показала свою изнанку. Свою больную, обезумевшую изнанку. Уродливую, извращенную, помешанную на моем убийце и палаче… На отце моего ребёнка.

— Я не знаю, что с ним будет, Викки. Нам пока ничего не известно. Он у Нейтралов. Скоро суд. И нет никого, кто мог бы свидетельствовать в его пользу. Он взял на себя вину по одному непростому делу…Влад делает все возможное, но и его власть не безгранична.

Я сжала челюсти до хруста, начиная задыхаться. Значит …он позволил им взять себя. Значит, отыграл свое соло и больше не борется за себя. Будь ты проклят, Рино…Только не сейчас. Не тогда, когда у нас появился ещё один шанс. Пусть ничтожный, но шанс.

— Я могу, — прошептала еле слышно.

Фэй посмотрела на меня, тяжело вздыхая.

— Слушание завтра. До завтра ты еще не встанешь с постели. Ему нужен хоть один свидетель, Викки. Хоть один.

— Мама…она может. Позови ее, — мне казалось, что с каждым словом в область груди впиваются иголки и вспарывают меня. Но я могла бы вытерпеть намного больше, ради того, чтобы отыграть этот раунд по — своему. Засмеяться в лицо смерти. Нет, Рино не смерть — он ее обратная сторона. Он жизнь. Моя жизнь. Даже убив меня, он не отпустил. Я тоже не отпущу его. Я буду держать мертвой хваткой.