Глава 24

Словно вороны над головой в окружении своей добычи, они кружили надо мной, то резко взлетая кверху, то спускаясь настолько низко, что я чувствовал их дыхание на своей коже. Вестники Смерти. Они, наконец, вспомнили и обо мне. И я им был благодарен за это. За то, что появились только сейчас, дали возможность поквитаться с Эйбелем, предоставив отсрочку во времени. И я ненавидел их. За то, что не появились раньше. Не забрали с собой. До того, как я шагнул в эту пропасть. До того, как сорвался вниз. Да, я знал, что никаким крыльям не удержать меня от падения, не смягчить его, и я всё равно упаду в зловонную кровавую жижу собственной ненависти и злобы, захлебнусь в ней. Но я и представить не мог, что сам полёт вниз окажется куда болезненнее, куда страшнее удара о землю. Потому что он, мать его, сопровождался злорадным смехом Доктора, с горящими глазами и его мерзким голосом, которым он с извращённым удовольствием окунал меня с головой в это самое кровавое болото безысходности.

Я держал в руках чёртовы бумаги ублюдочного немца и хохотал, словно сумасшедший, в окружении горы трупов из его прихлебателей. Я не помню, кого и как убивал. Дьявол меня раздери, их было так много здесь. Весь особняк Эйбеля, мой родной проклятый дом, наше с Викки святилище больной любви, был усеян мёртвыми вампирами. Оторванные головы, ноги, обглоданные руки, вырванные сердца, выколотые глаза, выкорчеванные внутренности. И кровь. Океаны крови стекали к моим ногам, и, казалось, подуй ветер, её волны будут лизать мои ступни. Какая ирония. Доктор долгие годы своих опытов мечтал подвести меня к той черте, за которой я проявлю свои истинные способности, ту самую мощь, которую он взращивал во мне вместе с ненавистью ко всему живому. Идеальную машину смерти, как он называл меня в своих записях, но он так и не мог добиться этого щелчка, за которым я из разумного существа превращусь в кровожадного, бешеного монстра с силой, превышающей таковую у вампиров в десятки раз. Потому что во мне не только кровь вампира. Но этот щелчок произошел только сейчас, когда я потерял то, единственное ценное, что имело для меня смысл и держало чудовище на цепи. Доктор сам привел ко мне в клетку сотню лет назад этот сдерживающий фактор с огромными серыми глазами, в которых мой зверь видел свое отражение. Единственное зеркало, в котором это самое отражение не выглядело уродливо…Ведь оно отражало не меня, а её любовь ко мне. Любовь моей Девочки была такой же чистой, как и она сама тогда. Она искала во мне то самое хорошее…и именно это отражала, возвращая, заставляя, скрипя зубами, сдерживать монстра. Ради неё.

А сейчас безумие ликовало…ведь вокруг столько крови. Всё ещё тёплая, ароматная, она щекотала ноздри, и я вдыхал её запах, чувствуя, как снова и снова чудовище внутри меня требует свою пищу. Оно вопит диким зверем, вечно голодное, не насыщаясь тем, что уже успело сожрать вместе с остатками разума. Ему мало той дикой боли, что осела толстым слоем на стенах проклятого дома, что укрыла огромное поместье куполом, создавая иллюзию уединения от целого мира. Чудищу больше не интересны мёртвые. Ему нужна живая агония. Моя собственная.

Вот почему они здесь. Вот почему они спускаются всё ниже. Это оно их зовёт, потому что знает — одному ему со мной не справиться. И всё чаще я чувствую ледяные прикосновения к волосам, к лицу. Всё чаще ощущаю, как проникает холод в руки, как немеют пальцы, и я исступлённо режу их ножом, согревая собственной кровью и смеясь над тем, как злятся Вестники, снова взлетая ввысь. Давая мне вынужденную отсрочку. Но я не хочу их прогонять совсем. Я сам шагну в их объятия. Только потом. Чуть позже. После того, как разгадаю… хотя бы перед Смертью, мать вашу, я пойму, что из себя представлял. Потому что никто не хочет умирать никому не известным объектом номер один. Потому что мне недостаточно знать, что я всего лишь ничтожный ублюдок Носферату. Потому что не может никчёмный результат эксперимента чувствовать, как подыхает его собственная душа, как она крошится на осколки, как те с громким звоном падают на мраморные полы, причиняя адские мучения, заставляя вскидывать голову кверху и выть. Выть от отчаяния, срывая голос, ощущая, как стекают черными ручьями кровавые слёзы по лицу. Просто потому что это её письма. Потому что она писала их мне, подопытному своего отца, который даже читать не умел. Её дневник. И я жадно читаю каждый её день. Я читаю, захлёбываясь той любовью, которой дышала каждая страница. Каждое слово. Любовью ко мне. Я не просто читаю её, не просто вижу между строк. Нет. Она нахлынула на меня огромной волной, подобно цунами, закрутив в неуправляемом водовороте эмоций моей Девочки. И я не успеваю вдохнуть воздух, чувствуя, как эта любовь попадает в горло и в лёгкие, и мне уже не откашляться, она проникает в вены ядовитой инъекцией и несётся прямо к сердцу, заставляя его качать кровь всё быстрее и быстрее, раздирая изнутри. И я слышу, как оно заходится в бешеном ритме, как оно стучит набатом, отскакивая от стен, и снова врываясь в грудную клетку.

Боль…Да, я думал, что привык к боли, я неуязвим, потому что никогда её не боялся. Но я не знал, насколько больно, оказывается, читать о любви. К себе. Гораздо мучительнее, чем о ненависти. Особенно если понимаешь, что безжалостно растоптал её, сбросив на самое дно одним движением, закопав в сырую землю. Мне сводило скулы и ломило тело от желания разгребать эту землю руками и откапывать останки, чтобы с мазохистским удовольствием мучить себя, истязать именно этой болью. Она имеет право заставить меня истекать кровью сейчас, когда я необратимо сходил с ума от содеянного. Чудовище плясало на этой могиле, громыхая костями и оглушительно хохоча потрескавшимися губами. Оно впитывало в себя мою агонию, услужливо помогая переворачивать лист за листом и истерически подпрыгивая на месте в эйфории, пока меня скручивало на полу так же, как и её в постели после других мужчин. Вереница тусклых серых дней, наполненных редкими проблесками сознания. Так жила моя Девочка без меня. Игра в счастливую жизнь, наполненная обречённостью и периодами забытья в красном дыме долбанного порошка. И буквы перед глазами складывались чёткие картины с её участием. Моя талантливая актриса. Сыграла свои роли настолько хорошо, что все безоговорочно верили ей. И даже я. Поверил, чёрт подери, поверил в предательство. Поверил в ложь, придуманную самому себе. Что может быть легче, чем отвернуться от правды и рисовать собственный мир в своём воображении? И каким он будет, зависит только от тебя. А с моей исковерканной психикой этот мир оказался слишком уродливым, настолько не притягательным, что чистая душа Викки никак не вписывалась в него. И тогда я начал уродовать и её, нанося мазок за мазком самых тёмных, неприглядных оттенков. Создавая новый образ, в который был готов поверить и скормить Чудовищу порцию моей боли. Я мастерски калечил сознание жертвы, ее тело, ее душу, отказываясь дать ей шанс.

— Твою мать, Викки. Почему ты не рассказала? Почему позволила себя убить? — я орал это в темноту, разбивая кулаки о бетонные стены. Она приняла свою смерть, как избавление. Избавилась от меня, да, Девочка? Только ты забыла, что самоубийцы не попадают в Рай. Ты — самоубийца, потому что убила себя моими руками. Мы с тобой будем корчиться на соседних столбах, любимая, извиваясь на железных цепях в Преисподней. Но знай, моя Девочка, даже там я буду удерживать твой взгляд. Как и здесь. Никогда не отпущу тебя. Эти серые глаза будут видеть только меня. Я не позволю тебе уйти, я держу тебя даже после того, как сам уничтожил…чувствуешь, как я держу тебя? Ты моя. Я не отдам даже частички тебя демонам Ада.

Листы бумаги жгли руки, причиняя невыносимые страдания, и я отбросил их в сторону, глядя, как они опадают, словно осенние листья. Наша осень закончилась, Викки. Мы навсегда застыли в царстве льда и холода. Того холода, что проник внутрь, отняв способность верить. Мы так много прошли, Викки, чтобы вернуться, но не к началу, а к концу. Он был предопределён с самого начала, маленькая. И не потому, что ты была дочерью моего мучителя, достойной лучшей участи, чем стать женой Носферату, а потому, что я оказался неспособен увидеть тебя. Твою душу. Ты ведь всегда была на ладони. Моя открытая книга. Только со мной ты была настоящей. Только со мной ты дышала жизнью. И чувствовала только со мной. А я…я оказался настолько искусственным, что не почувствовал тебя. Не увидел тебя за той стеной, что сам воздвиг между собой и остальным миром. А ты знаешь, Девочка, как легко поверить, что по ту сторону одни враги, если тебя предавали не раз?

Ты умирала по моей вине…Дьявол. Викки, сколько раз ты умерла по моей вине? Кто — нибудь вёл этому счёт? Сколько жизней я у тебя отнял? Начиная с того дня, когда этот подонок вырезал из тебя нашего ребенка, и до сих пор…Хотя, нет. Подонком был не он. Он, бл**ь, спасал тебя. Каждый раз он спасал тебя, девочка. От меня. Это из — за меня ты корчилась без наркоза, по мне ты пролила все свои слёзы, из — за меня ты стала мёртвой куклой в живой оболочке. «И ты убил… она любила…а ты убил». Да. Убил. Убил вместе с собой. То лезвие вошло в её грудь и пронзило моё сердце. Я думал, что не смогу ненавидеть больше, чем в тот момент, Викки. Но я ошибался. Я чертовски ошибался, Девочка. Потому что никто и никогда не испытывал той ненависти, которую я чувствовал сейчас всем телом. Каждой клеткой. Ненависть к себе. И ярость. Ярость на тебя, Виктория. В который раз я кричу, срывая голос, задавая этот вопрос в пустоту и не находя ответа на него. Хотя, я слышу твой тихий шёпот, любимая. Он оглушительней любых звуков. И я вижу, как ты улыбаешься потрескавшимися губами: «Потому что ты бы не поверил, Рино… мой Рино».

И ты снова права, Девочка. Я бы не поверил. Ты знаешь, как больно терять крылья тому, кто никогда даже не смел смотреть в небо? Ты знаешь, каково это, когда падаешь камнем вниз, потому что их вырвали из спины с мясом? Когда видишь, что до столкновения с дном всего лишь мгновения? Знаешь, единственное, что помогает не сдохнуть, вынырнуть из толщи воды — это желание отомстить тому, кто посмел сначала подарить надежду, а после безжалостно отнять? Но и в этом я ошибся, маленькая. Это не ты отняла у меня надежду. Я разбил нашу надежду вдребезги. Сначала свою, а потом и твою.

Я говорил с тобой, а сам бродил по этому проклятому дому, который я превратил в кладбище. Говорят, убийцу тянет на место преступления, а меня повело туда, где я впервые увидел тебя…туда, где провел чертову сотню лет. Возможно, никто бы не заметил, но я видел…ты оставила для меня следы везде. На стенах, на подоконниках. Весь дом был исписан твоей тоской по мне. «Мой Рино»…Твой, Девочка. Настолько твой, что ненавидел тебя за это лютой ненавистью.

Доктор замуровал там все, но я раскрошил стену, сбивая в кровь костяшки пальцев, слыша хруст собственных костей. Я взломал к дьяволу клетку. Меня сжирали демоны Ада, потому что я видел тебя. Да, я видел… Я возвращался к тебе, маленькая. В каждый угол дьявольского дома, который таил в себе воспоминания о нас. Проклятье. Закрывал уши руками и слышал твой голос, падал на колени, впиваясь в волосы, и снова выл, бился головой о стены, чтобы физической болью немного облегчить ту, что сжигала изнутри. Теперь я понимал, почему ты смотрела на меня с таким сожалением. Моя умная, маленькая Девочка, ты знала, что это будет, и даже в этот момент думала не о себе, а обо мне.

Бл**ь, каким же слепым я был. Ревность и злоба затмевают разум. Нет ничего страшнее этой проклятой твари — ревности, Викки. Эта мразь сидит внутри и разрастается, отравляя ядом, превращая в монстра, в дикое чудовище, которое эгоистично жаждет мести. Для меня слишком много значило слово «МОЯ». Нё в том понимании, в каком его воспринимают другие. Потому что у меня не было ничего моего, кроме тебя, Девочка. И я ревностно хотел, чтобы ты была моей настолько, насколько это возможно. Я убивал их всех…тех, кому ты предлагала себя за дозу забвения. Я лишал их жизни за то, что прикасались к тебе, а я не мог. Викки, ты не знаешь, какой мучительной смертью они умирали, а я подыхал живьём и проклинал тебя. Дьявол. Мне всего лишь стоило протянуть к тебе руку, и я бы спас нас обоих от этого кровавого безумия. Я никогда не задумывался, что вся та дикая боль, которую я так сильно чувствовал, которая раздирала меня годами, была нашей общей. И я, бл**ь, не знаю, чья в конечном итоге оказалась сильнее.

Я нашел долбанные записи Доктора. Твоего отца. Те самые, где он описывал, как извлек из тебя нашего ребенка, и как наблюдал за его агонией, записывая все изменения в его состоянии. Не забыл указать, где похоронил останки. Гребаный педант. Описывал смерть ребенка с таким равнодушием, с каким не смотрят даже на гибель растения.

Ты писала, что хотела оплакать малыша, придумать ему имя…но отец не позволил… а я нашел это место. Я это сделал за тебя.

Я не знаю, сколько длился наш разговор. Я не слышал её голоса. Но он отдавался в моём сердце. Я видел её перед глазами. И я рассказывал ей. Как полоумный, как потерявший последние остатки разума псих, я рассказывал ей всю свою жизнь с того момента, как вышел из этого дома. И она слушала меня… то с грустной улыбкой, то хмурясь, то плача вместе со мной. Понимающе опуская глаза и сжимая руки, слушала обо всех моих женщинах, которые значили не больше завтрака или обеда. О том, как искал в них забвение, насыщения, и так и не находил. Я рассказывал ей о моих войнах и победах. Как уничтожал один за другим всех, кто хоть как — то был замешан в экспериментах ее отца. Рассказывал, как следил за каждым её шагом и преследовал тенью везде, не оставлял ни на секунду. Я продолжал жить ею даже тогда, когда нас разделяла та самая пропасть.

Вот она стоит рядом. Такая настоящая. Живая. Всегда живая. И я вскакиваю с места, стараясь схватить за руку, прикоснуться к нежной коже… хватая ледяной воздух, и её образ медленно тает на моих ладонях, а я кричу, озираясь по сторонам, зову её, рыча в бессилии, когда мне отвечает лишь тишина. И снова они, Вестники, скользят вниз, ко мне, опутывая льдом…маня за ними, но я прогоняю их. Пусть подождут. Я никуда от них не денусь.

* * *

Это была не просто злая усмешка судьбы. Все три мойры, наверняка, громко смеялись беззубыми ртами, пока ткали скрюченными пальцами дырявое полотно моей жизни. Проклятый Альберт Эйбель. Я готов был ещё раз продать свою душу всем демонам Ада, лишь бы только получить возможность убить его снова. И я бы вновь и вновь пожирал его гнилое сердце за всё, что он сделал, за ту боль, что причинил моей семье. Гнусная мразь, посчитавшая себя кем — то вроде Бога.

Эйбель, помимо журнала, вёл ещё и дневник, из которого я и узнал имена своих настоящих родителей. Да, блядь, у меня были родители. Из мяса и плоти. О том, что мой отец был братом отца Нолду, предводителя Носферату, мы узнали несколько лет назад. Но вот мать…Чёрт тебя раздери, Эйбель. Моей матерью была не просто вампирша из клана Чёрных Львов. Ею оказалась Элерия, дочь Самуила Мокану. Покойного короля Братства. Отца Владислава Воронова и Николаса Мокану. Ты далеко замахнулся, тварь. Я могу себе только представить, какое удовольствие тебе приносило осознание твоей власти и могущества…от того кровосмешения, которое ты устроил, больной ублюдок.

Доктор писал, что когда — то мать Элерии стала его любовницей. Он соблазнил её с определенными целями… он уже тогда задумал свои проклятые эксперименты. Нария имела интересную сущность, о которой Эйбель узнал не сразу, но хотел использовать в своих интересах, сделав из нее свою рабыню. Падшие становятся собственностью того, кто готов их выкупить у Аонэса. Только Самуил Мокану смешал ему все планы, он спас Нарию. Женился на ней. Элерия родилась от этого брака, но Нария скрыла ребенка от Самуила, который всего лишь сделал благородный жест и дал ей своё имя, только для того, чтобы Эйбель потерял на неё свои права.

Мокану уехал, а Нария воспитывала мою мать сама. Прошли годы, и Эйбель завоёвывал всё больше авторитета и уважения у своих соратников, вёл активную научную деятельность…Пока однажды случайно не увидел Элерию. Он сразу понял, чья она дочь. Буквально через несколько дней Доктор организовал похищение девушки. Так моя мать стала такой же подопытной, как и я. Изощрённая месть именно Мокану, Черным Львам, на которую может быть способен далеко не каждый. Только тот, кто сгнил изнутри, прикрывая жуткую вонь своей натуры дорогими парфюмами. Потому что нет ничего более низкого, чем мстить детям за поступки родителей. Впрочем, Альберт Эйбель в этой жизни любил только одно дитя. Своё детище. Свой грёбаный исследовательский центр.

Извращенный мозг психопата изобрел чудовищный эксперимент скрестить вампира королевского клана и зверя. Гнилого Носферату с низменными инстинктами. Он описывал моего отца, как настоящее животное, готовое за кусок тухлого мяса на все, что угодно. Ритуал был чудовищным. Мою мать вынесли оттуда почти мертвую. Отец изуродовал ее и искусал. Во время секса он пожирал ее плоть, и ассистентам с трудом удалось оттащить его от жертвы. Оказывается, сам Эйбель и прикончил его после эксперимента. Мать родила меня в чудовищных мучениях, я убивал ее…и при родах таки убил. Она умерла, проклиная и меня, и Эйбеля…Возможно, ее проклятие сбывалось. Сейчас, читая все эти записи, я просил у нее прощения. Дочитав до конца, я закопал эти журналы в той самой клетке, где Альберт держал меня столько лет. Никому не нужно знать эти тайны. Ни Мокану, ни Воронову не нужно такое гребаное родство. Да и смысла в этом нет. Главное, я сам знаю, кто я такой. Этого достаточно. Чёрт побери, за такой короткий срок, всего за несколько дней, я сумел достичь всех своих целей. Вот только где моя радость? Почему так тошно, что собственный вой в ушах звучит реквиемом к моей жизни? Ну же, где вы? Давайте. Налетайте. Я готов… Викки, ты ждешь меня там? Я иду к тебе!

Я корчился на полу своей клетки. Той старой, а не новой, в которой Эйбель держал меня последнее время, воссоздав точную копию.

Сквозь кровавый туман безумия я слышал собственный дикий хохот и рычание, проклятия и грязные ругательства. Пока не почувствовал присутствие тех, кто могли мне помешать. Я сопротивлялся. Сильно сопротивлялся, но им быстро удалось сломить сопротивление. Пока мне зачитывали обвинения, я дико хохотал Вестникам, которые злобно махали крыльями под низкими потолками, понимая, что свою добычу они не получат.

Я кричал им, что теперь они получат намного больше…много боли. Моей боли. Нейтралы умеют извлекать ее из своих пленников не хуже меня самого, и мне обеспечено сопровождение в Ад под хруст собственных костей и скрип раздираемой плоти…под запах моей же паленой кожи и внутренностей.

Но это стоит того. Потому что у меня, наконец, появился шанс отдать последний долг тому, кому я обязан свободой. Я, считай, мертвец. Мне терять нечего. Подожди меня еще немножко, любимая. Я клянусь, что приду к тебе…верну ещё один долг и приду…Ведь ты будешь ждать, Девочка? Будешь. Ты всегда меня ждешь.