16. Сава. Летим…
Со спины Оля смотрится совершенно охуенно.
Тонкая талия, белая-белая кожа, на которой мои татуированные лапы выглядят очень неправильно. Цинично, как сказала бы моя мачеха Настя.
И мне дико нравится, как это выглядит.
Настолько, что ловлю легкий эстетический приход и провожу ладонями пару раз от кругленькой попки до талии и выше, по узкой спине. Большими пальцами пересчитываю позвонки, глажу впадинку позвоночника… Охуеть… Мое все. Мое!
Оля оглядывается в этот момент, испуганная, напряженная, ладошки потеют и разъезжаются, скользят по покрывалу, и она падает грудью на кровать, непроизвольно делая позу еще более развратной.
Горячо-о-о…
Если бы сто процентов не был уверен, что она няшка-наивняшка, то решил бы, что передо мной — очень опытная в соблазнении девочка. Умело пользующаяся тем, что ей щедро подарила природа.
Этот взгляд, эти нарочито неловкие движения… А не наебываешь ли ты меня, Птичка-невеличка?
Оля хочет подняться, но я жестко торможу ее попытки, кладу ладонь между лопаток:
— Чш-ш-ш… Лежи.
— Но… Сава… — растерянно шепчет она, снова пытаясь повернуться и посмотреть на меня. Ее пугает эта поза, полное подчинение, полная потеря контроля.
Пугает ее и заводит — меня.
Стягиваю с подрагивающих бедер простенькие трусики, белые, невинные. И облизываюсь невольно. Такая она внизу охуенно завлекательная.
И ваниль… Там тоже ваниль?
Проверим.
— Сава! — пронзительно вскрикивает она, дергаясь всем телом, когда наклоняюсь и, жмурясь от кайфа, проверяю.
Ваниль… Слаще ничего не пробовал!
— Сава… Сава-Сава-Сава… — частит она, вздрагивая на каждое мое движение языка. На каждый шумный горячий выдох. На каждое касание пальцев… Отзывчивая… Горячая… Нежная… Такая… Блядь, мне повезло. Мне так повезло!
Отрываюсь только для того, чтоб перевернуть ее, растерянную и пораженную происходящим, на спину. Потому что я хочу, чтоб смотрела. На меня.
Птичка моя лежит, раскинув безвольно тонкие стройные ножки, ладони беспорядочно скользят по покрывалу. Она не знает, куда их деть. То прикрывает грудь, розовую от смущения и напряжения, то касается раскрытых губ, то пытается стыдливо ладошкой глаза спрятать.
А я специально торможу.
Мой первый голодный дикий порыв взять ее сразу, без прелюдии, жестко утоляя только свой кайф, прошел, когда я вылизывал ее текущую мягкую киску.
Это наш первый раз.
И мне дико хочется, чтоб он как можно дольше длился. Чтоб мы сполна кайфанули в процессе. Оба.
Особенно, если она — девочка совсем. Мои сомнения, возникшие в процессе, уже улетучились, потому что так реагировать на куни может только невинная малышка. Ну, или она настолько охуенная актриса, что я ее чисто из принципа выебу, для того, чтоб глянуть, до какого уровня ее игра может зайти.
Но я в своей жизни, вполне себе богатой на постельные приключения, актрис встречал, причем, разного уровня.
Но чтоб таких…
Да и целочек встречал тоже.
Но чтоб таких…
По-любому, мне шедевр достался.
И дураком буду, если испоганю этот момент.
Оля все еще подрагивает, нежно-нежно, не вполне отойдя от первого своего орального секса. Пусть и не завершенного, не зафиналенного, но впечатлений она море получила, сто процентов.
И, наверно, будь ее воля, на этом бы все и тормознулось. Передоз для нее конкретный.
А я еще не поиграл даже толком!
— Убери руки, Птичка, — приказываю я, — а то свяжу.
Перед глазами — вспышкой — тонкие запястья, связанные грубой веревкой… Ох-уеть… Надо будет обязательно попробовать… Но потом.
Оля послушно отводит ладони от глаз.
Так смешно она, по-девчоночьи, пыталась спрятаться в домике…
Достаю из спортивок резинку, Оля задерживает взгляд на блестящем квадратике, непонимающе хлопает ресницами… А потом ка-а-ак понимает…
Раскрывает ротик пораженно, ладони снова тянутся к глазам, чтоб закрыть, спрятаться опять в домике.
— Ты думаешь, если закроешь глаза, то все исчезнет? — усмехаюсь я, демонстративно медленно зубами надрывая упаковку.
— Я-а-а-а… Сава… Я просто… Ой! — совсем по-детски ойкает она, когда я приспускаю спортивки и, поглядывая на нее, принимаюсь зачехляться.
Оля смотрит, не отрываясь, глаза испуганно расширяются, губки еще больше раскрываются, образуя идеальное “О”.
Ох, малышка, как мне нравится… И ротик твой тоже… Все попробуем… Все.
— Он… — шепчет она, и интерес ее, невинно-порочный, просто сводит с ума, — он такой… Большой… — последнее слово она выдыхает с мучительным стыдом, уже не краснея даже, некуда там краснеть. Покрываясь белыми пятнами! Молчу, не торопясь, позволяя изучить чуть-чуть.
— Я тебе дам потрогать, — хриплю я, тяжело сглатывая при этой сногсшибательной воображаемой картинке, — потом. Хорошо?
— Хорошо… — заторможено кивает она, не отрывая взгляда от моего члена. Клянусь, это самое бесстыдное и самое невинное зрелище на свете: нежная девочка, изучающая член. Пиздец, как вставляет! — Но… — она вскидывает на меня тревожные свои глазки, — он же… Не поместится!
— Проверим сейчас.
У меня нет больше терпения.
Потом побалуемся.
Скольжу к ней, накрываю полностью собой, дышу ей в губы:
— Расслабься, Птичка… Ты мне веришь?
Кивает.
И послушно обнимает меня тонкими пальчиками, доверчиво ведет по шее, по плечам, напряженным мускулам.
— Будет чуть-чуть больно… — предупреждаю ее, — но потом пройдет. Веришь?
Снова кивает.
А потом…
Выдыхает в губы тихо-тихо:
— Я люблю тебя…
У меня перед глазами все плывет. Так сильно сердце бьется, что даже больно. И не понять, где больнее сейчас: в груди, или в готовом взорваться члене.
Люблю тебя… Черт… Моя девочка…
— Я тоже люблю… — шепчу ей, не задумываясь даже. Потому что это правда. Черт…
Прижимаюсь к ее губам своими, щедро делясь ее вкусом, проникаю сразу глубоко языком в рот, целую-целую-целую… Зацеловываю, заставляя расслабиться, прижаться ко мне доверчиво и нежно, закинуть ноги мне на талию…
И скольжу в нее, одним длинным, быстрым движением, легко и плавно. Чуть затормозив внутри, там, где была тонкая преграда.
Оля вскрикивает пронзительно и звонко, ногти впиваются мне в плечи, царапают кожу.
— Все-все-все… — торопливо шепчу я ей в нежное пламенеющее ушко, — все, Птичка, все… Сейчас пройдет…
— Больно… — испуганно бормочет она, — Сава… Больно…
— Пройдет… — я не знаю, что говорить, правда, как утешить, тоже не знаю. И уж тем более не знаю, как себя затормозить.
Она такая узкая, такая тесная, так сладко и горячо меня обхватывает, что не могу сдержаться.
Легонько, враскачку двигаюсь, понимая, что ей сейчас никакого кайфа нет. В то время, как для меня — кайф исключительный, феерический.
Я не мог себе представить, когда сюда шел, что будет вот так!
Что так вообще бывает!
— Потерпи, малыш… Потерпи чуть-чуть… — я еще что-то несу, такое же тупое, и целую ее опять, целую, глажу, держу, чтоб не выкрутилась, не попыталась из-под меня выползти. У нее и без того без шансов, но мне чисто на инстинктах хочется держать. Прижимать к себе. И двигаться к ней, с каждым толчком устанавливая свое право на эту девушку.
На то, что она теперь — полностью и окончательно моя.
Навсегда.
Оля уже не пытается вырваться, не шепчет про боль. Только царапает мои плечи, мягкие губы скользят по моему горлу, и я, повернувшись, жадно слизываю слезы на ее щеках и висках.
Сладкая… Ванилька… Моя ванильная птичка… Вся моя…
Кайф…
Вот это полет…
Самый охуенный в моей жизни…