31. Сава. Яркая жизнь в ядовитых красках

— Сава-а-а-а… Хочу тебя, не могу прямо… Теку, чувствуешь?

Вырываю ладонь из липких лап очередной девки, ни лица которой, ни, тем более, имени, в башке не откладывается, хватаюсь за мундштук кальяна, затягиваюсь, откидываясь головой на широченную спинку дивана.

И смотрю перед собой, в разноцветье огней.

Яркое.

Праздничное.

Ядовитое.

— Ну, Сава-а-а… — обиженно ластится ко мне девка, — ну ты чего? Хочешь… Хочешь, прямо здесь отсосу?

Ее жаркий шепот окончательно глушит рецепторы, тошнота только остается.

— Вон, ему пососи, — отталкиваю от себя приставалу прямиком в лапы Богдаше, молчаливо дымящему напротив и философски щурящемуся на танцпол.

В его темных глазах — тоже огни. Ядовитые, блядь.

Один яд вокруг меня.

Во мне.

Девка, чуть дернув плечиком, все же с готовностью поворачивается к Богдахе. Откуда она вообще тут нарисовалась, такая проблядь? Место, вроде, серьезное, всяких шмар не пускают…

И имя мое знает.

Хотя, меня половина города знает. Лично. А те, кто не лично, значит, заочно. Этого вполне хватает, чтоб пустить слухи. Всякие. Которые, если быть совсем уж честным, не всегда слухи, но как-то раньше меня это не парило.

Раньше.

А теперь…

А теперь поздно, Сава. Жри, не обляпайся.

Я и не обляпываюсь.

Жру.

Полной ложкой.

Наверно, скоро сдохну от обжорства. Интересно, если я сдохну, она будет вспоминать? И как?

Как мудака, поигравшего с ней?

Или как своего первого мудака? Он же, по ебанному бабскому закону, обязательно должен быть мудаком, да?

Вяло усмехаясь, наблюдаю, как Богдаха, скривившись, отправляет шлюху прочь из ВИП-а. Я и не сомневался. Он — тот еще брезгливый мудак. Хотя, после Викуси, не должен бы быть таким переборчивым…

— Домой? — встречает мой взгляд мой телохранитель, помощник, а с некоторых пор еще и приятель, похоже.

— Нахуй.

— Тогда надо охрану предупредить, чтоб к нам никого не пускали. Из девок.

— Ага…

— Но вообще, довыебываешься, Сава, — говорит Богдаха, усмехаясь.

— В смысле?

— В том, что это — девка из твоей группы была. И теперь разнесет по универу, что ты — импотент. Вся с таким трудом собранная репутация улетит к ебеням.

— Похуй…

— До девочки твоей дойдет…

— Она в курсе, что это хуйня.

— Ну… Ты же у нас, типа, не страдаешь? А тут эта дура расскажет, что ты сначала ее подругу выкинул, потом ее… Твоя девочка — не дура, наивняшка, но не дура… Все поймет.

— Это ты, блядь, каким глазом рассмотрел ее, а? — меня неожиданно кидает в дикую ревнивую ярость, сам не замечаю, как срываюсь с места и наваливаюсь на удивленного этим выбрыком Богдаху, стискиваю его шею, — откуда ты?..

— Да бля-а-а-а… — хрипит Богдан, ловко скидывая меня с себя и заваливая мордой в диван. Берет на болевой, и это мгновенно просветляет забитую всякой хуйней голову. — Уймись, придурок! — рычит Богдан, — совсем мозги уехали!

— Все! — я не дергаюсь, болевой грамотный, чуть пережмет, кость треснет, — все, блядь!

Он тут же выпускает меня, валится на свое место, тянет руку к трубке кальяна.

А я, ловя сорванное дыхание, падаю обратно на свое.

— Вот вы, Симоновы, ебнутые все же, — вздыхает Богдаха, выпуская ароматный дым вверх, — что ты, что брат твой. Да и папаша ваш далеко не ушел.

— Ты о своих работодателях говоришь, вообще-то, — ворчу я, потирая руку, — придурок.

— Да похуй, — вообще не впечатляется этот урод, — правда же.

— Правда, — вынужден признать я.

— Хотя вот ты, Сава, самый придурковатый из всех, честно тебе скажу, — походу, Богдаху пробивает на разговоры. А мне настолько лень, потому что приступ ярости сменяется полной апатией, и ни руки не шевелятся, ни ноги, что я даже не думаю его прерывать. Пусть болтает. В конце концов, он за эти дни столько раз мой пьяный бред слушал. Могу и я его послушать.

— Какого хрена ты творишь, я вообще не понял, — продолжает тот, — думаешь, будешь на ее глазах всех шмар универа тискать, она впечатлится и прибежит?

— Не прибежит, — говорю я. — И похуй.

— Дебил, — вздыхает Богдан, — было бы похуй, ты бы такого не творил. Не похуй же? И на меня кинулся, вон… И тому парнишке, который на байке ее возил пару раз, морду набил.

Отворачиваюсь.

Набил.

И мало набил.

Богдаха вмешался, оттащил…

Зато добился своего, возле Ольки теперь никакой придурок не прыгает. А то охуели в край.

— Знаешь, ты похож на детсадовца, Сава, своим поведением. Поговорить с ней не пробовал?

Молчу.

Как же, не пробовал! Еще как пробовал!

Но не получается у нас говорить!

Птичка, после того нашего дурацкого диалога, когда я не выдержал, послал ее, вообще сквозь меня будто смотрит!

И бегает. Да так, что догнать не могу!

Или с толпой все время, а мне подходить не вариант, она не будет слушать, пошлет при всех, не постесняется.

Или просто как-то так исчезает из универа, что я не могу поймать. Понятное дело, что телефон ее на прослушке, я же его дарил, но там ничего такого крамольного вообще. Работа, учеба, чаты учебные… Ее даже в общей болталке нет!

Только все по делу.

Она очень конкретная, моя Птичка. Очень деловая.

И очень злопамятная. Неприступная.

Ходит, не смотрит даже.

А я подыхаю! Чисто физически подыхаю, потому что она не смотрит! Мне надо, чтоб смотрела!

Вот и начал творить всякую херню. Типа, ты так легко от меня, от нас, отказалась? Ну и похуй! Я тоже так могу! И никаких стояний под окнами больше!

И никаких разговоров и беганий!

Я, блядь, Симонов!

Я себя не на помойке отрыл!

В конце концов, ничего такого охуенно плохого я не сделал! Да, пиздел чуть-чуть, не договаривал! Но на то есть причины! А она даже слушать про них не захотела! Значит, не нужен я ей! Значит, такая цена у любви ее!

Лика, вот, моего братишку простила! Такое ему простила, какое не каждая девчонка сможет. И вообще… Они встречаться стали, еще когда он женатым был. Да, на Викусе, что, в принципе, не считается, но кто об этом знал тогда, кроме узкого круга лиц? Для всех, да даже для меня, их женитьба выглядела настоящей!

И Сандр со стороны смотрелся глубоко женатым мужиком.

А Лика — поверила! Поверила ему!

А Настя сколько от отца получила дерьма?

И в последний раз он ведь ее поймал-таки на свадьбе! Я потом ее видел, как из комнаты отца выходила, помятая вся и с губами распухшими. То есть, несмотря на его откровенную косячность, она все же любит его! И хочет с ним быть!

А моя даже просто выслушать не захотела!

Значит, все.

Значит, ошибся я, не моя она.

Эта мысль привычно бьет в голову, и ту сжимает острой, дичайшей болью. Аж в глазах черно.

Спасаюсь кальяном.

Постепенно отпускает, и сквозь дикие протуберанцы боли доносится голос Богдахи, читающего мне нравоучения.

Тоже мне, апостол Петр нашелся. Вот уж кому бы помолчать! За ним грехов, как за кошачьим хвостом — банок! И все гремят!

И вот не мешает же ему это нисколько мозги мне прочищать!

— Женщины любят, когда с ними разговаривают, Сава, словами через рот.

— Ой, завали! — рычу я раздраженно, — ты словами, что ли, Викусю заваливал?

— А ты Викусю с девочкой своей сравниваешь? — Богдаха даже замирает на мгновение, потом щерится язвительно, — знаешь, Сава, правильно она тебя посылает. У тебя мозг вообще в жизни не участвует.

Больше он ничего не успевает сказать, потому что тоже умею в болевой. Один раз проебался, а во второй хорошо идет все.

Богдаха валится на пол и там матерно ворочается, пытаясь подняться, но мне на него уже категорически похуй.

Снова сажусь на свое место и смотрю на танцпол.

Там море ярких фигур. Они двигаются в хаотичном порядке, и это дико похоже на виденную когда-то картину одного известного художника. Про девять кругов ада.

Только мне теперь ясно, что тот художник неправильно себе ад представлял. Он думал, что круги углубляются вниз, а я точно знаю, что они идут наверх. И на самом верху — место для тех, кто проебал свой единственный шанс в жизни.

Мое место.

Наверно, это правильно.

Как там… Найти свое место в жизни — это же важно. Даже если оно дерьмовое.

А то, что мне погано и ядовито все внутри…

Так это кто чего заслужил.