32. Кто чего заслужил
— Оленька-а-а-а!
Ч-черт…
Ускоряюсь, старательно не глядя в сторону окликающего меня Прокопа. Смысла нет, ничего полезного я там не узнаю.
Только очередные обзывательства и грязные намеки.
Какого черта этот придурок так ко мне цепляется, вообще непонятно. Первый раз-то я его отбрила, считай, в интимной атмосфере. Присутствовали только он и два его друга-дегенерата.
Мог бы и забыть…
Но есть люди, а есть “говна”, как говорит дедушка.
Говны обычно очень самолюбивы и ничего не забывают. А, самое главное, что трогать их — себе дороже. Только вонь будет, и ничего больше.
Я вот тронула когда-то по незнанию…
И теперь воняет.
— Стой, блядь!
Меня пытаются догнать, длинноногие придурки, но я быстрее, однозначно. Ускоряюсь, залетаю в универ, проношусь мимо гардероба, решив в этот раз не сдавать куртку. Все равно через одну пару бежать в другой корпус к Вязанке. Тренировка у меня сегодня. Интенсивная.
Черт, как-то многовато в моей жизни стало интенсива.
Учеба, работа, придурок Прокоп с дружками…
И еще один серьезный интенсив. Который не явный, но незримо присутствующий…
Гад такой.
Плюхаюсь на стул рядом с Витьком.
Он печально косится на меня одним глазом, вздыхает. Один глаз, потому что второй заплыл. И с позавчерашнего дня как-то лучше не стал выглядеть. Наоборот, до этого был синий, а теперь на половину физиономии расплывается, и цвета такие нарядные: желто-зеленые, с отливом в синеву и красноту.
Убить мало эту тварь Симонова, честно!
Витьку-то за что?
И, самое главное, какое ему дело?
Сам уже весь универ перетрахал, ни одной девки не пропустил, скот!
В чатике универском про его похождения такие легенды, что у меня давление поднимается и кровь к голове приливает, делая весь мир красным.
И себя бессмысленно убеждать, успокаивать, что это не мое дело уже, что плевать, кого он и куда таскает. Что демон — он демон и есть.
Тварь из преисподней, ей-богу.
Но не могу. Не могу! Больно мне! Так больно, что сил нет даже думать о нем!
Вот и не думаю.
Благо, дел вагонище.
У меня сегодня последний день сессии, надо все закончить, потом к Вязанке, у нее — отчетный какой-то пробег, за который мне поставят автомат на следующей сессии по трем предметам. И потом она поднимет вопрос о переводе меня с коммерции на бюджет.
А завтра я уезжаю к деду.
Наконец-то.
Жду этого невозможно как!
И очень сильно надеюсь, что там, в моем любимом месте силы, я смогу вылечиться. Потому что сейчас я определенно больна.
Наконец-то мне удалось правильно классифицировать свое состояние. Не любовь это, а заболевание. Любовь такой не бывает.
А раз заболевание, то и излечиться от него можно.
Я больше чем уверена, что дома я выздоровею. И к следующей сессии, которая будет весной, уже приеду, полная сил, энергии и, главное, перестану вздрагивать при виде высоченной широкоплечей фигуры одного жуткого гада, которого не повезло встретить на своем пути.
Не буду болеть при каждом грязном слухе про главного отморозка универа, Саву Симонова, не будет сердце кровить при виде него, обнимающего сразу двух девочек. Целующего их по очереди. Смачно. Долго. Под свист и улюлюканье его дружков. Плевать мне будет на это.
За это время я столько узнала про Саву Симонова, что теперь только удивляться приходится, как я раньше-то всего этого не замечала? Настолько слепой была? Настолько тупой? Наивной? Наверно, все вместе.
По ночам, постоянно крутя в голове дни и минуты нашей счастливой, как мне, дурочке, казалось, жизни, я бесконечно поражалась, насколько меня легко обводили вокруг пальца. Как нагло, прямо в глаза, врали. Как заставляли делать то, что хотелось ему. Для чего? Чтоб поглумиться? Посмеяться? Только эту причину я могу обозначить.
Остальные — не обозначаются.
А разговаривать, выяснять… Нет уж.
Я без боли в глазах смотреть на него не могу, а уж говорить… Увольте.
А Сава, словно назло, постоянно появлялся на моей орбите, смотрел, скалился, демонстративно лапал девчонок или просто скользил холодным до жути, расчленяющим каким-то взглядом, вводя в дрожь и жар одновременно.
Меньше всего на свете я хотела бы оказаться с ним опять наедине, перейти ему дорогу.
От одной мысли об этом трясти начинало.
Неделя пролетела, словно миг один. И в ней не нашлось толком места даже для придурка Прокопа, того самого дебила, что пытался пристать ко мне как-то, еще в самом начале сессии. Он, кстати, явно закусился и все время пытался меня выловить. Но я умело уходила с линии обстрела, тоже надеясь отбегаться до конца сессии и свалить, наконец, в родной лес, к деду.
Что-то многовато в городе хищников оказалось.
Куда больше, чем у нас, в заповеднике!
Но Прокоп мои мысли занимал мало. Ну, бегает, орет, чего-то хочет… Перетопчется.
А вот Сава Симонов…
Позавчера, увидев печального Витька с ярким синяком на пол лица, я разозлилась настолько, что пошла искать этого демона, слишком много возомнившего о себе.
Но Витек перехватил меня, тормознул.
— Не надо, Ольк, — сказал он, — он чего-то вообще бешеный дурак, какой-то. И глаза такие были, знаешь… Мертвые.
— Он сам сейчас мертвый будет!
— Не, Ольк… Я думаю, что у него с головой что-то не то. Не лезь к нему.
— А если он снова тебя побьет?
— Не… Там его друг… Который его оттащил, сам ему навтыкал. И сказал, что таким образом нихера не решить. Ольк… Ты чего, не дала ему, что ли?
— Не твое, блин, дело!
— Ну да… Но просто, блин… Мне его даже как-то жалко стало…
— Витек, ты — дурак. Он тебе по роже дал, а ты его жалеешь.
— Да лучше по роже разок, чем вот так, как он, постоянно…
— Да как? Он — лучше всех!
— Нихера ты, Олька, в мужиках не понимаешь…
Разговор получился ни о чем, в итоге, я плюнула и занялась своими делами.
И вот сейчас Витек сидит, посматривает на меня вопросительно, а мне ему что-то обидное сказать хочется. И не знаю, откуда во мне такой запас злобы.
— Ты чего такая взмыленная? — вот нафига под руку говорить мне? Я и без того не в себе!
— Отвали, Вить. Глаз болит?
— Болит.
— Вот и думай об этом.
Витек отворачивается обиженно, я на мгновение испытываю к нему острую жалость… И стыд за свое поведение.
Но затем вспоминаю, что он, по сути, встал на сторону зла, то есть Савы Симонова, словно мужскую солидарность внезапно врубил, и презрительно отсаживаюсь через один стул.
Витек только вздыхает, но ничего больше не говорит.
После пары я несусь на тренировку, а затем на сам забег.
Остаюсь дополнительно, чтоб лишний раз обговорить с Вязанкой свои преференции на следующую сессию, потом иду в душ.
Универ уже пустой, вечер же.
И я радуюсь, что это был последний день моих испытаний.
И уже завтра я поеду домой…
Дверь в душевую распахивается именно в тот момент, когда я через голову пытаюсь стянуть с себя влажную от пота майку. Вот, ни раньше, ни позже.
Замираю на мгновение с поднятыми руками, ничего не видя перед собой, проклятая ткань прямо на лице! Дергаю остервенело майку, но эта зараза и вперед, ни назад!
— Ого! — глумливый голос Прокопа узнаю сразу.
Задолбал потому что за эти пару недель до ужаса. Кажется, во сне его скоро видеть буду. Хотя, нет. Во сне у меня другой кошмар поселился, и он куда ярче. И агрессивней. Конкурентов не терпит.
Осознав, что Прокоп сейчас наблюдает мое голое тело, задрапированное лишь в тонкий спортивный лиф, бешусь и еще резче дергаю майку, наплевав уже на опасный треск.
Стягиваю ее через голову, наконец-то, но момент упущен.
Прокоп уже прямо передо мной. Да не один, скот! А со своими друзьями, Вадиком и Совой.
Все они — здоровенные парни-баскетболисты, стоят так близко, что приходится задирать подбородок, чтоб посмотреть в их лица.
Я это и делаю, хмурясь и прикрывая мокрый от пота лифчик рукой.
По коже бегут мурашки, взгляды парней слишком уж… Интенсивные.
А в душевых — ни одной живой души.
Я, конечно, не думаю, что они что-то захотят сделать, это город все-таки, а не дикий лес… Но сама ситуация тупая на редкость.
— Что вам надо? — хмуро спрашиваю я у Прокопа, не сомневаясь, что он — инициатор этой дряни.
— Недогадливая, — вздыхает Прокоп, переглядываясь со своими друзьями.
Те, радостно ухмыляясь, кивают послушными болванчиками. У деда на шифоньерке такие стоят, трофейные, он говорил. И бошки у них такие же пустые. Щелкнешь по ним — и звон прямо.
— Ты мне должна, Оленька, — ласково говорит Прокоп и тянет ко мне свою здоровенную лопатообразную ладонь.
Невольно оскалившись, уворачиваюсь и отступаю.
— Кому должна, всем прощаю! — цежу я, — валите из душевой, пока преподу не пожаловалась!
— Так нет уже Вязанки-то, — улыбается Прокоп, — свалила пару минут назад. Никого тут нет, Оленька. Только ты. И мы.
Я отступаю еще, веду взглядом по сторонам, прикидывая, что можно прямо сейчас подхватить. Потяжелее, желательно.
— Слушай, Прокоп, — миролюбиво начинаю я, но придурок меня тут же обрывает:
— Для тебя — Виктор, дешевка!
— Хорошо, Виктор-дешевка, — покладисто соглашаюсь я, — хотя, по мне, Прокоп как-то лучше звучит… Аутентичнее.
— Ах, ты… — рычит он и дергается ко мне, но я настороже, уворачиваюсь и прыгаю на скамейку, по пути подхватив кроссовок. Он у меня тяжеленький, один раз качественно по роже смазать вполне сойдет. А там… Война план покажет.
— Не знаешь такого слова? — наигранно участливо интересуюсь я, — ай-ай… А ведь вышку получаешь…
— Иди сюда, сука говорливая, я найду, чем тебе пасть заткнуть!
— Не могу, Виктор-дешевка, — вздыхаю я, легко перелетая на соседнюю лавку, ту, что ближе к двери.
Путь отступления я себе уже наметила, теперь, главное, разозлить придурков до того, чтоб мозги отрубились от гнева. И это вполне выполнимое дело, потому что мозгов у них в черепушках отродясь не водилось. Чего там отключать-то?
— Я всякую дрянь в рот опасаюсь брать, — продолжаю я, четко отслеживая перемещения парней по душевой, — и тебе не советую! И без того гнилью из пасти несет!
Прокоп матерится, а затем снова резко дергается ко мне!
Он быстрый, гадюка!
Едва успеваю увернуться! И запускаю кроссовкой, четко в лоб уроду!
Он воет, отскакивает, трет морду.
А я снова двигаюсь к выходу.
Чуть-чуть уже!
И свобода!
Ух, в этот раз я сто процентов в деканат пожалуюсь на них! Твари какие!
— Сова, дверь закрой! — орет Прокоп, разгадав мой нехитрый маневр, и вынуждая меня ускориться.
Наплевав на конспирацию и дальнейшие насмешки над туповатыми качками, я срываюсь с места с дикой скоростью, за которую меня Вязанка и взяла в команду легкоатлетов.
И моя задумка даже практически успешна, дверь — вот она!
Но в тот момент, когда я подлетаю к ней, происходят сразу два события:
ревущий от ярости Прокоп таки меня настигает, больно цапнув за локоть, а дверь открывается и на пороге появляется кто-то высокий и плечистый.
С перепуга толком не распознаю, кто это, впечатываюсь с разбегу в крепкую, словно из камня сделанную грудь, а через мгновение, сполна хапнув терпкого, со свежими острыми нотами запаха парфюма, задыхаюсь, машинально пытаясь отпрянуть, потому что мне лучше к Прокопу в лапы, чем вот к этому!
С Прокопом хотя бы есть шанс договориться, а тут…
Но мои надежды разлетаются с треском, потому что у вошедшего с реакцией полный порядок.
Он легко перехватывает меня за талию и прижимает к себе, распластывая по телу, словно лягушку по стволу дерева, даже пискнуть не успеваю!
Носом утыкаюсь в его грудь, резко выдыхаю, упираясь обеими ладонями, чтоб оттолкнуть… Но даже с места его сдвинуть не могу, само собой! Очень крепкий, гад!
Мое копошение вообще ни на что не влияет, на свободу мне не вырваться!
— Это у нас тут что? — раздается надо мной нарочито ленивый голос, и замираю, чутко распознав в нем знакомые, вызывающие оторопь, нотки.
Бли-и-ин… Какого черта, вообще?
Я бы сама разобралась!
— О, привет! — тормозят на полном ходу отморозки, — да мы тут так…
— Воспитательный момент, — ржет Прокоп.
Каменная грудь напрягается еще сильней, и я скулю про себя, трусливо зажмурившись.
Блин… Дураки… Валите…
— Воспитательный. — Задумчиво повторяет гад, — момент… Ну-ну…
— А у тебя тоже к этой сучке дело? — наивный Прокоп ничего не чувствует. Вот что значит, напрочь отбитый инстинкт самосохранения!
— Дело? — снова повторяет этот гад, талантливо притворяясь легким дегенератом.
А он — вообще не легкий! Он — тяжелый дегенерат! — Дело… Да.
— Ну тогда мы тебя пропустим вперед! — еще громче ржет Прокоп.
Уй-й… Дурак…
— Вперед… — да, блин, ты вообще слова все забыл? Только повторять умеешь?
Тут меня отлепляют от жесткого тела, смотрят в глаза.
И я теряюсь в яркой безумной синеве его взгляда. Как в первый раз, ей-богу. И кто бы говорил про забыть все слова… У меня в голове пустота… Космическая…
— Вот тут постой, хорошо?
Меня легко ставят на скамейку рядом с дверью.
Я смотрю на развернувшуюся ко мне широкую спину, на жесткий белокурый загривок, на то, как мягко этот гад ведет плечами, чуть разминаясь…
И обреченно закрываю глаза.
И не открываю их до самого финала, даже крики и мат, а затем стоны мучительные не заставляют смотреть на происходящее.
Малодушно, да, но…
В конце концов, они сами виноваты…
Могли бы и отпустить…
И вообще, неизвестно еще, кто сильнее вперся, я или они.