36. Оля. Сбежать

Я умудряюсь сбежать от Симонова в пять часов утра.

Учитывая, что поезд у меня в шесть, прямо тютелька в тютельку все получается. Хорошо, что хоть вещи все заранее сложены, оставалось лишь заехать за ними, отключить воду и электричество, схватить сумку и рвануть на вокзал.

Я это на удивление быстро умудряюсь провернуть, хотя после такой ночи должна бы лежать и заново учиться шевелиться и дышать без языка Савы во рту.

Но, похоже, интернет прав, и правильный секс с правильным парнем творит чудеса и придает энергии созидания.

С созиданием у меня не особо, а вот с энергией… Прямо оно, да.

В себя прихожу уже в поезде.

Выдыхаю, откидываясь на жесткую спинку сиденья.

В этот раз я решила не рисковать здоровьем и жизнью и взяла плацкарт.

Боковушку, правда, но, по сравнению с сидячим — экстра-класс.

Рассеянно смотрю в окно, старательно пытаясь не представлять, что именно подумает обо мне Сава, когда проснется и поймет, что я сбежала.

И все равно постоянно об этом думаю.

Он…

Он такой был этой ночью… Одновременно властный и нежный, требовательный и просящий. Из рук меня не выпускал совсем, словно боялся чего-то. Или мне показалось?

Все же, я с ним рядом — дура редкая, как выяснилось. И многого не замечаю. А еще больше — надумываю себе.

Вполне возможно, что его эмоции я тоже надумала. И нет там ничего, кроме похоти и желания реванша.

Думать об этом легко и правильно, но почему-то больно.

Наверно, я его люблю все же.

Это он, гад и бабник, любит только себя. И потому так легко переключился с меня на кого-то еще. И потом опять на меня. И слова его… Где гарантия, что они — не привычная мантра для каждой, кто в его постель попадает?

Здравые мысли, Олька, поздравить себя можно!

Но почему же так больно-то, господи?

За что мне это глупое чувство? И эта слабость перед ним?

Я же всегда смеялась над тупыми сериалами, где безвольная героиня прямо-таки верит герою, обманывающему ее… Верит, верит, верит… И любит. Мне казалось, что нельзя так. Неправдоподобно…

Ну да. Неправдоподобно. Но можно. Можно так!

Поезд трогается.

Второе место напротив меня пустует, чему я искренне рада. В моем распоряжении целый столик.

Напротив едет семья, взрослые родители и двое маленьких детей. Судя по обрывкам фраз, едут отдыхать в Краснодар. Уже через пять минут после начала движения, дети начинают канючить печеньки и мультики на планшете, а их родители разворачивают пакеты с едой.

Я пока ничего не достаю, кроме воды. У меня, как обычно, стратегический запас сухпая, должно с избытком хватить до самого конца дороги. Конечно, если опять не попадется прожорливый попутчик.

Вспоминаю, с какими глазами Сава ел в первый раз быстрозавариваемую лапшу, усмехаюсь.

Надо же, ведь уже тогда можно было все понять про него!

Ну разве есть в этом мире люди, которые никогда такого не пробовали? Обычные люди, я имею в виду, не дети олигархов?

Почему я сразу не задалась этим вопросом?

Наверно, потому, что Сава настолько понравился, таким показался загадочно-беспомощным, что я даже не подумала, что он — не тот, за кого себя выдает.

И потом… Вопросы про еду, воду… И пирожок этот, боже…

За окном летят постройки промзоны, через которую мчит поезд, а у меня что-то вроде прозрения наступает. Наверно, обстановка знакомая располагает.

Все больше и больше деталей вспоминаю, таких, которые, казалось, прочно забылись. Затерялись в памяти.

А нет… Все помнится. Да отчетливо так!

И одежда его, теперь-то я понимаю, до какой степени она дорогая.

И прическа.

И украшения.

В ушах у него натуральные камни же были…

А кожаные браслеты… Ручная работа, бешеная стоимость…

И не один он ехал. Те мужики, про которых я подумала, что они — полиция. А они, сто процентов, охрана его! Конечно, разве можно наследного принца в народ одного отпускать?

Зачем он поехал?

Что-то ведь говорил, да… Про брата, про случайность… А я не слушала. Да это, наверно, и особой роли не играет уже в случившемся.

Захотелось принцу, белой косточке, испытать удовольствий плебейских… Вот и поехал. А тут — надо же — дурочка наивная нарисовалась! Подкармливала его, по доброте душевной. И пялилась, наверно, сразу давая понять, что можно брать тепленькой. Что не будет сопротивления. Влипла потому что сразу и безвозвратно.

Он и взял.

А чего теряться, когда само плывет?

Самоуничижение не помогает, только слезы текут по щекам.

Расплывается перед глазами грязное оконное стекло, и ком в горле.

Особенно, когда вспоминаю, как мы целовались, как тискались под пледом. Горячо это было, до сих пор щеки огнем вспыхивают, стоит подумать…

Он после столько всего со мной сделал, что тот петтинг — самое невинное из всего арсенала, однако же, краска к лицу приливает мгновенно, стоит закрыть глаза и представить…

И ведь счастливая была, такая счастливая! И плевать было, что слышат все, что весь вагон понимал, чем мы занимались! Плевать!

Дура какая…

А он…

Он — опытный. Играл… Веселился.

И потом тоже…

Ничем иным это не объяснить. Да он и не пытался, кстати. Что-то такое говорил, дурацкое.

Бестолковое. Как и весь наш роман с ним.

Хорошо, что я убежала. Не представляю, что было бы, если б не получилось этого сделать.

Мне утром ему в глаза смотреть бы пришлось… Не смогла бы.

— Ты чего плачешь? Голодная? — вырывает меня из своих мыслей детский голос.

Поворачиваюсь и вижу, что напротив, на свободном сиденье, устроилась девочка, соседка, дочь тех взрослых родителей, что едут напротив.

Она изучает меня пристально, серьезно.

И мне становится стыдно своей слабости. Черт, вот постоянно Симонов меня выводит на ненужные эмоции! Даже, когда его рядом нет!

— Я вот, когда голодная, плачу, — доверительно продолжает девочка, — хочешь, печеньку дам?

— Да нет, спасибо… — я вытираю слезы, улыбаюсь, — это я просто… Грущу.

— М-м-м… — понимающе кивает девочка, — тогда тем более надо печеньку. С печенькой грустить удобней и приятней. Вот. — Она протягивает мне печенье. — Мама пекла. Это правильное печенье. С ним хорошо грустить.

Я принимаю подарок, откусываю. Вкусно очень. И невольно улыбаюсь снова.

— Ну вот, — говорит девочка, — правильное печенье — половина дела. Пошли, чаю еще попьем.

Я кошусь на соседей и вижу, что на столике появляется пятая чашка. И в нее из термоса льется ароматный, даже с моего места это ощутимо, напиток.

Мама девочки кивает, приглашая.

Я пересаживаюсь к соседям, беру предложенную чашку, еще печенье…

И как-то ком в горле рассасывается, а настроение с каждым глотком становится все более лиричным и умиротворенным.

Стучат колеса, я пью чай и ем печенье.

Сава, наверно, уже проснулся…

Думается об этом легко, без надрыва и кровавой каши в груди.

Наверно, есть в этом доля истины: с хорошим печеньем грустить легче. Ну, или, по крайней мере, приятней.