43. Оля. Браконьеры

Жизнь в лесу вносит свои коррективы в понятие “безопасность”, а жизнь в лесу с моим дедушкой — вообще это все в абсолют возводит.

Потому к входной двери я иду через оружейку, удобно устроенную так, чтоб можно было быстро достать оружие. Если, конечно, знаешь, как открыть замок.

Я знаю.

Подхватываю сайгу, проверяю, на ходу, заряжен ли, затем аккуратно ставлю рядом с косяком. И приоткрываю дверь, стараясь делать это незаметно.

Слышу, как переговариваются мужчины.

— Нет никого, что ли?

— Похоже…

— Черт… И где нам тачку брать? И воды бы…

— А нехер было все по пути выхлебывать.

— На себя посмотри!

— Ну кто ж знал, что тут хрен пройдешь, по лесу этому! Я вообще не понимаю, как так оно тут выросло. Это же юг, блядь! Тут пальмы должны…

— Дебил, нахрена я тебя взял с собой?

— Сам такой!

Судя по разговору, это явно просто заблудившиеся люди. Правда, с ружьями…

Сезон охоты на пушного зверя как раз в разгаре, конечно…

Но все равно, странно.

Я прикидываю, могут ли это быть те люди, про которых деду сигнализировали, но там, вроде, на машине. А эти — пешком.

Ладно…

— Вы что-то хотели? — спрашиваю я, и мужики синхронно поворачиваются к двери. Ружья при этом не поднимают, вообще, себя спокойно ведут.

— Эм-м-м… Добрый день, — вежливо здоровается один из мужчин, — мы бы хотели воды попросить. Заблудились немного… А взрослые дома есть?

Ничего себе, заявочки! Конечно, голос у меня детский чуть-чуть, но все равно как-то обидненько.

Открываю дверь, чтоб пришедшие убедились, что я вполне взрослая.

— Здравствуйте, — отвечаю я, — воды сейчас принесу. И вы практически у дороги уже. Если спуститься чуть-чуть вниз, будет гравийка. По ней можно до села дойти. И там автобусная остановка.

— Спасибо, — кивает первый мужчина, а второй просто смотрит на меня. И такой взгляд у него неприятный, что я тороплюсь зайти в дом.

Сейчас вынесу им воды и отправлю прочь.

— Ничего так… — слышу я невнятное, а после тихую ругань, словно один из мужчин что-то выговаривает второму.

Тоже не очень приятно…

Набираю в кружку воду, и в этот момент слышу громкое:

— Медведь!

Ох, блин!

Я про Кешу забыла!!!

Бросаю все и выбегаю на крыльцо.

И вижу, как пришельцы стоят и целятся из ружей в Кешу!

А он, не понимая опасности, мирно ведет носом в их сторону.

— Прекратите! — я стараюсь говорить громко и спокойно, очень убедительно, хотя, ни спокойствия, ни уверенности в себе не чувствую. Только ужас.

Они сейчас выстрелят же! — Он с чипом. На него охотиться нельзя.

Но меня не слышат!

— Глянь, какой жирный!

Глаза у охотников блестят возбужденно.

— Шерсть хорошая.

— Прекратите же! — пытаюсь вмешаться я, сбегая с крыльца, чтоб встать между охотниками и Кешей.

Это очень опасно, потому что Кеша, хоть и совершенно ручной, но все же хищник, и спиной к нему вставать — крайне неправильно.

Но в этот момент я не могу придумать ничего иного.

Мужики, очевидно, совершенно меня не слышат, им плевать на то, что я тут пытаюсь пищать, они поглощены азартом.

У них — мелкашки, выстрелят — разозлят только! Неужели не понимают, что в первую очередь для них же опасно? Не знают повадки медведей?

И вообще, как они смеют в Кешу моего целиться?

Кешу отгонять тоже бесполезно, он ручной, но не дрессированный. Не прикажешь, как собаке, чтоб ушел.

— У вас разрешение есть на охоту на медведя? — пытаюсь я все же воззвать к разуму мужиков, — путевка?

— Если завалим, то потом Вовчик нам задним числом все сделает, — говорит один второму, продолжая не обращать на меня внимание.

— Вы меня слышите?

Кеша, переваливаясь, идет к мужикам.

Он не боится, он не знает, что людей надо бояться. У нас тут не бывает посторонних, охотничьи угодья — дальше, и там никогда без деда и его помощников не охотятся. Тем более, на крупную дичь.

Мужики одновременно щелкают затворами, целятся.

И стреляют.

Я не успеваю добежать!

Выстрелы неожиданно громкие, но даже их с легкостью перекрывает рев Кеши.

Он сначала встает на две лапы, угрожая, а после…

Падает на четыре и устремляется к охотникам с такой скоростью, что они даже не успевают снова вскинуть ружья.

Стоят, смотрят на Кешу, словно не веря в то, что видят.

Дураки!

Я вижу, что Кеша ранен, но даже если бы и серьезно, медведя выстрелом из мелкашки не убить! Только разозлили!

— Бегите! — кричу я, понимая, что сейчас будет жесть, — бегите, дебилы! На дерево!

Чуть в стороне у нас растет здоровенный дуб. Он высокий, но не толстый, Кеша сразу вот так не залезет, он, все же, крупноватый, тяжелозадый.

Хотя, вон, как шустро бежит.

Я-то знаю, что медведи — вообще не няшки, и просто выглядят увальнями, а в лесу от него не сбежать. Разве что на дерево влезть, причем, такое, чтоб медведь не смог забраться следом. И то, он будет сидеть под деревом и ждать. Правда, не так уперто, как, например, кабан, который может караулить до последнего свою жертву. Изматывать, ожидая, пока та сама свалится ему под копыта.

Но все равно достаточно долго. Медведи — звери злопамятные…

А тут еще и обидели.

Дураки какие! Говорила же!

Кешу фиг остановишь сейчас, но я все равно пытаюсь.

Кричу, зову его, но бесполезно.

Одно радует, мужики все-таки довольно шустрые и залезают на дерево быстрее, чем Кеша успевает до них добраться.

Ружья свои они бросили, дураки. Сразу понятно, что в армии не служили, а, если служили, то не там, где дают винтовку подержать не только на стрельбище.

И теперь с дикими глазами жмутся друг к другу, стараясь держаться подальше от бушующего внизу Кеши.

Он, кстати, пытается цепляться за ствол. Злющий же!

Сейчас подтянется и и доберется… И тогда кровища тут будет.

— Кеша! Кеша! — зову я его, — иди сюда, мальчик, иди, мой хороший! Я тебе яблочко дам. Хочешь яблочко?

Кеша отлично различает некоторые слова. И название любимого лакомства улавливает сходу.

Правда, тормозит не сразу, раздумывает, рычит, фыркает, ведет огромной башкой, пытаясь обнюхать раненую лапу.

Набираю яблок со стола под навесом, дед как раз разложил дозревать, прихватываю сайгу за ремень на плечо и иду к Кеше.

Аккуратно, само собой, постоянно ласково говоря с ним, упрашивая успокоиться.

Мужики с дерева наблюдают за этим с дурными глазами совершенно. Только бы хрени не наделали сейчас!

— Не дай бог шевельнетесь, — не меняя тона, ласково-ласково говорю я им, — Кеша догонит и задерет. Сидите там и не дергайтесь.

— Девочка, стреляй в него, — говорит один из мужиков, явно лидер по отсутствию мозгов.

— Да я тебя лучше пристрелю, — все так же ласково говорю я, — заткнись, дебил. Кешенька, Кеша… Вот, яблочки, возьми, мой хороший, возьми…

Кеша садится на зад, смотрит на меня. И, конечно же, по морде не понять, что он сделает в следующее мгновение.

Твари такие, обидели мне медведя!

— Вот… — протягиваю ему яблоки, и Кеша, принюхавшись, встает и аккуратно берет их с ладони, одно за другим.

С каждым новым скормленным яблоком я отманиваю его все дальше и дальше от дерева, все ближе к будке Жучка, любимому месту медведя для короткого отдыха.

Почуяв родной запах, Кеша довольно ворчит, хрустит последним яблоком и снова усаживается. Обнюхивает лапу, лижет ее, ворчит, жалуясь.

— Сейчас, мой хороший, посмотрю… — я изучаю рану, понимаю, что пуля прошла вскользь.

На их и Кешино счастье, эти придурки — знатные мазилы.

Я трогать ничего не буду, потом, когда вернется дед и накормит Кешу специальным снотворным, получится нормально обработать. А сейчас не особо заметно, что рана сильно беспокоит медведя.

Нет, ну надо же быть такими дебилами, а?

Я смотрю на дерево, и как раз вовремя, потому что мужики, пользуясь тем, что я Кешу увела, пытаются спуститься.

Но нет уж!

Я иду к ним, по пути стягивая с плеча карабин и беря неудачливых охотников на мушку.

— Сидеть!

Говорю негромко, чтоб Кешу не взволновать.

Он сильно занят зализыванием раны и поеданием заначки Жучка, которую тот в углу, под своей будкой, закопал утром, и пока про охотников забыл. Я надеюсь.

Но ничего ему не помешает на любой резкий звук вскинуться и все вспомнить.

— Девочка, — мужики замирают послушно, смотрят на меня, на дуло карабина. И, если я впечатления не произвожу, то сайга — вполне себе. — Ты чего? Мы сейчас спустимся и свалим…

— Нет, сидеть, — командую я, подходя ближе, — до приезда полиции.

— Ты охуела? — возмущается один из них, — какая полиция?

— Обычная. Которая разберется, какого черта вы стреляете вне зоны охотничьих закрепленных угодий без патента, без разрешения охоты на медведя.

— Да все у нас есть! Это — бешеный медведь! Его пристрелить надо! Сука, чуть не задрал, надо же!

До них, кажется, только теперь начинает доходить весь ужас случившегося. Верней, того, что не случилось.

— Сами вы бешеные. Сидеть, а то стреляю. Кеша на выстрел прибежит. Хотите?

— Блядь… Да она сама ненормальная, походу…

Достаю из заднего кармана телефон, набираю деду:

— Дедушка, тут браконьеры пришли. Кешу хотели подстрелить.

Судя по всему, динамик у деда включен на громкую, потому что я слышу, как глухо матерится Сава.

— Птичка, ты как? Ты в доме?

— Так, щегол, пасть закрыл, — командует дед, — Олюшка, они живые хоть?

Он меня хорошо знает. И Кешу тоже.

— Живые. На дерево успели влезть.

— Кеша их сильно подрал?

— Да о чем вы вообще? — вопит Сава на заднем плане, — Олька, ты в доме? Ты закрылась?

— Угомони своего брата. И в машину давай. — Дедушка спокоен и деловит, как всегда, — Олюшка, не отпускай их. А Кешу за дом примани.

— Ага, — говорю я и снова слышу Саву.

Голос у него резкий, злой и одновременно встревоженный:

— Птичка, я прошу тебя, уйди в дом. Пожалуйста. Похуй на всех! Да убери ты лапы, блядь!

И успокаивающий голос Богдана:

— Все, все, едем…

— Внимательней там, — говорит дед и отключается.

Ему от меня обратной связи достаточно для того, чтоб понять, как надо действовать.

— Ты кому звонила? — настороженно спрашивает один из мужиков.

Кстати, они, похоже, немного вошли в разум, потому что с места не дернулись за все время моего разговора.

— Дедушке, — коротко говорю я.

— А кто у нас дедушка?

— Лесник.

— Блядь…

— Сидите тут, не дергайтесь, я стреляю хорошо. В отличие от вас.

Я смотрю на будку Жучка, но Кеши там уже нет.

Понятно, пошел перепрятывать найденное добро к себе в подвал.

Ну, и отлично.

Одной проблемой меньше.

Теперь дедушку дождаться.

Сажусь неподалеку от дерева, кладу карабин рядышком, задумчиво смотрю на опушку леса.

И в памяти — голос Савы, такой взволнованный… Он переживал за меня, да? Да?

Блин… Так приятно…

— Девочка… — слышится с дерева, — отпусти нас. Пожалуйста. Мы никому не скажем про твоего бешеного медведя.

— Конечно, не скажете, — покладисто соглашаюсь я, — сейчас дедушка приедет, с ним и решите. И не пытайтесь спрыгнуть. Вы не особо шустрые, а Кеша бегает быстро. И по запаху вас по-любому найдет, даже если не увидит сразу.

— Это у медведей такой нюх собачий?

— Это от вас дерьмом несет просто.

Когда через пять минут после звонка к воротам подъезжают сразу три здоровенные машины, одну из которых я помню, грустно зарывшейся капотом в обочину, у меня уже даже сил на удивление нет.

Перебор его как-то сегодня.

Кидаю взгляд на угол дома, но Кеша, похоже, от стресса, увалился дремать. Он вообще сонный перед спячкой, вялый. Тут мужикам повезло. Если б сразу после выхода из спячки они такое с ним сделали, то получили бы сполна злого голодного медведя.

Из машин выпрыгивают люди.

Не вооруженные, по крайней мере, этого не видно сразу.

Впереди — двое очень похожих друг на друга мужчин. Явно отец и сын. Высоченные, с хищными жесткими лицами и взглядами настолько холодными и яростными, что невольно хочется отступить и спрятаться.

Вместо этого я поднимаю карабин. Не целюсь, но показываю, что заходить не стоит.

При виде оружия у половины приезжих срабатывает рефлекс, похоже, потому что они хватаются за спрятанные под куртками пистолеты, а кое-кто даже умудряется достать. Двое из них, те, что ближе всего к начальству, синхронно пытаются закрыть собой отца и сына.

Но все замирают, повинуясь легкому жесту старшего из мужчин.

— Это — частная территория, — спокойно говорю я, — представьтесь, пожалуйста. И права на ношение оружия, надеюсь, при вас.

Мужики молчат, явно охреневая от картины.

А неудачливые охотники с дерева орут:

— Спасите! Она — ебанутая! И тут медведь бешеный бегает!

Часть из приезжих, взволновавшись, принимается оглядываться тревожно, но отец и сын обмениваются взглядами… И вот что-то мне знакомое в этих породистых лицах видится, в поворотах голов, спокойной, ленивой какой-то грациозности крайне серьезных хищников. Зверей.

С дерева продолжают убеждать приезжих, что от меня надо обезопасить мир, но я коротко рявкаю, не оборачиваясь:

— Закрылись.

И старший из мужчин, родственников которого я, кажется, знаю, щурится на меня серьезно и кивает:

— Ольга Никифорова, я правильно понимаю?

— Да.

— Блядь… Мелкий… — вздыхает его сын, — как всегда…

— Гены пальцем не сотрешь, — соглашается с ним его отец. — Петр Игнатьевич Никифоров — ваш дед, так?

— Да.

— Может, в дом пригласите? Все же, родня… Возможно.

Получается, правильно я подумала.

— У меня тут дело есть, — киваю я на дерево, и отец Савы говорит спокойно:

— Не волнуйтесь, мои люди присмотрят.

— Ну, тогда прошу, — я вежливо веду стволом, приглашая, а после, спохватившись, опускаю карабин.

— Спасибо, — если отца Савы такое приглашение и удивило или насторожило, то он этого никак не показывает.

Идет первым, следом — его старший сын, я так понимаю, Александр Симонов.

Остальные люди остаются у дерева.

Повернувшись к ним, я говорю:

— Дедушка просил, чтоб гости оставались на своих местах до его прибытия.

— Не волнуйся, все будет в целости и сохранности, — говорит Александр спокойно, лишь в глубине взгляда его — легкое удивление и усмешка. Надо же, а он не настолько ледяной, как могло бы показаться сначала… Чувствуется, что в этом мужчине — скрытый бешеный огонь. Бр-р-р… Мне что-то прямо жаль его жену… Рядом с таким дышать тяжело, а она замуж вышла… Как согласилась, интересно?

Мы проходим в дом.

— Проходите, — я ставлю карабин у двери, — у меня есть пирог. Мясной. Хотите? Дед скоро будет. И Сава с Богданом с ним.

Мужчины переглядываются.

И затем отец Савы говорит задумчиво:

— Знаешь… Я зря переживал. Хороший выбор.

— Определенно. У мелкого внезапно обнаружился вкус, — кивает Александр.

А я, сдерживая тяжелый вздох, иду греть чай.

Прямо вот даже генетический тест делать не надо. Все на лицах, как говорится. И в повадках. У всех четверых.

Бедные их женщины…

И я…