42. Оля. Женихи
— Какого хера ты тут забыл? — голос Савы, непривычно жесткий, злой, заставляет меня замереть и выключить воду.
— Это какого ты хера здесь делаешь? — а вот от Богдана я такого холода не ожидаю, если честно.
Прямо мороз по коже, ух!
Я настолько привыкла, что Богдан — такой рубаха-парень, которому глубоко пофиг обычно на все вокруг, что мнение свое не изменила даже, когда узнала, что он — не друг Савы, а его подчиненный.
— Тебя не спросил, где мне быть, блядь!
— А зря. Я, может, помог бы. А так пришлось за тобой по всей стране гоняться.
— Тебе за это бабло платят.
— Ты же знаешь, что нет. Я чисто по-родственному помогаю.
— Пош-ш-шел ты, родственничек!
— И тебя туда же, братишка.
— Так, козлики, пободались? — голос дедушки прерывает этот крайне любопытный диалог, который мне удается подслушать исключительно потому, что Сава и Богдан не в курсе расположения комнат в доме, и не знают, что кухонные окна прямо на скамеечку выходят, где они решили отношения выяснить.
И мне прямо жаль, что дед так быстро их прервал! Очень интересный получается у них разговор!
Богдан, значит, родственник Савы? Брат? Родной? Двоюродный? И, похоже, выяснилось это не так давно, раз Сава недоволен…
Ох…
— Если все, то пошли, дело имеется, — дедушка, как обычно, берет быка за рога. Да так, что не поспорить.
Я, вот, не умею ему прекословить.
Хотела же сразу отправить Саву восвояси, потому что… Нечего ему тут делать! Приехал, ишь ты!
Не нужен он тут!
И не важно, что буквально минуту назад сердце билось заполошно и дико от понимания, что он приехал! Что он тут! Из-за меня! Только из-за меня! Боже!!! Но это было ровно до того мгновения, как вышла из своего укрытия, придерживая за холку радующегося Жучка, и посмотрела в расплывающуюся в счастливой улыбке физиономию Савы.
Он такой радостный был, что меня одновременно это заставило дрогнуть от невероятного, сладкого восторга и разозлиться до умопомрачения.
Я тут с ума схожу!
Я тут передумала уже все, что можно! Я с ним рассталась, вообще-то, навсегда! А он… Приперся! Улыбается! Гад!
Правда, улыбка у Савы поблекла слегка, когда он увидел за моей спиной молча изучающего обстановку Богдана.
Сразу такой злой стал, в глазах молнии…
Невозможно привлекательный… Га-а-ад…
А потом ко мне, кряхтя, поднялся Кеша, ткнулся огромной мордой своей в живот, засопел, обнюхивая…
Я машинально обняла его, погладила, не сводя взгляда с Савы.
И утопая в его глазах. Тревожных, радостных, вопрошающих…
Наверно, будь я одна, то не сдержалась бы. Пошла на этот зов, пропала бы опять, как в первый раз, когда он посмотрел, и я… сошла с ума.
И на все согласилась.
И все ему отдала, приняв игру за чистую монету.
Но теперь я была не одна.
Теперь меня окружали мои близкие, дедушка, Жучок, Кеша. И я была дома, в своем месте силы. Оно питало меня, поддерживало.
Давало опору.
Я словно сильнее стала. Жестче.
И потому, сузив глаза, прямо ответила на зовущий взгляд Савы.
А дедушка, поймав этот безмолвный разговор, коротко приказал мне:
— В дом.
— Эм-м-м… Петр Игнатьевич… — попытался вмешаться Сава, но дедушка его оборвал сурово, — рот закрыл, малой. А ты, — тут он снова посмотрел на меня, — в дом. Посуду помой.
Я молча кивнула, потому что с дедушкой, когда у него такой голос и такой настрой, разговаривать бесполезно, и, похлопав Кешу по лобастой башке, пошла в дом. Понятное дело, что посуду я мыть собиралась в последнюю очередь, да и не надо нам утруждаться, дед еще когда посудомойку купил, но вот стол на кухне протерла от крошек и тряпку прополоскала в раковине.
Просто, чтоб руки дрожащие занять.
И мысли в порядок привести.
Блин… Понятно, что дед просто так про Богдана сказал, что он — мой жених, Сава сейчас его в этом переубедит. Но сам факт, что ко мне парень приехал… А следом — еще один… И где-то же сидят подчиненные Богдана, у сломанной машины. Или, может, тоже сюда идут? Пополнять ряды женихов… Стыдно-то как.
Я же дедушке хотела сказать… Да ничего я ему не хотела говорить! Вообще! Ни про Саву, ни про обман его!
Это, во-первых, стыдно, а во-вторых… Дедушка на решения резкий. Сначала пристрелит, а потом будет разбираться. К нему потому и браконьеры не заявляются, только залетные, что знают его натуру.
А тут парень, который меня обидел. Он же даже разговаривать не станет…
Ох…
А потом я услышала разговор Савы и Богдана, и ситуация стала еще более неоднозначной.
Надо теперь как-то дедушку успокоить. И с Савой поговорить без свидетелей… Но как с ним говорить, если от одной только мысли об этом ноги подкашиваются? Задача, Олька…
И она откладывается, похоже! Куда их дедушка уводит? Обоих, причем?
Кошмар!
Выскакиваю на крылечко как раз в тот момент, когда дед, повелительно ведя дулом ружья, приглашает обоих парней в машину.
— Дедушка, далеко? — спрашиваю я, видя, что Жучок тоже устраивается на привычном для себя месте впереди.
— Ориентировка пришла, Оль, надо проверить кое-что. Одному скучно, вот, гляну, на что твои женихи способны, — усмехается дедушка.
— Петр Игнатьевич, это недоразумение, — говорит Богдан, очень вежливо, кстати, косясь на скалящегося ласково Жучка, удобно устроившегося на переднем сиденье, — я говорил же. Я — родственник Савы.
— Ну вот и хорошо, — покладисто кивает дедушка, — по-родственному поможешь.
— Петр Игнатьевич, мне надо с Олей… — Сава, в отличие от Богдана, не торопится садиться, смотрит на меня с напором, но дедушка его перебивает:
— Дело сделаем, потом и разговоры будем разговаривать.
Но Сава, игнорируя его, идет ко мне размашисто и уперто.
Я лишь смотрю, как он приближается, как волосы его, взъерошенные, падают на лоб, и глаза блестят упрямо.
— Эй, малой, сейчас дробью в зад получишь! — злобно рычит дедушка, и ему вторит Жучок, но Богдан тормозит их слаженный порыв:
— Петр Игнатьевич, дайте ему минуту, столько ехал сюда…
— Нехер! Будет он тут яйца раскатывать…
— Петр Игнатьевич, ну вы же тоже были молоды… Себя вспомните…
— Я себя помню! Потому и нехер!
Но Сава уже добирается до меня и, ни слова не говоря, просто заграбастывает с крыльца на руки и жадно целует.
Я лишь ахнуть успеваю, да руки ему в плечи упереть.
Горячо так становится сразу везде! Я словно в живой огонь превращаюсь! И не слышу ничего, ни матерного высказывания дедушки, ни угрожающего рычания Жучка, ни успокаивающего голоса Богдана.
Только гул в ушах от бешеного тока крови по венам, только сладкий вкус поцелуя, такой знакомый и незнакомый одновременно!
Сава, остановившись лишь, когда я практически дыхание теряю и обвисаю покорно в его руках, торопливо шепчет мне, блестя глазами:
— Птичка, я скоро, очень скоро. Дождись, ладно? Пожалуйста! Я все объясню. Я дурак был, прости меня! Прости! Простишь?
Я ничего не отвечаю, сил нет, слов тоже. Только смотрю на него, серьезного, непривычно серьезного, напряженного и… неуверенного. Он ждет моего ответа, и, кажется, не отпустит, пока не дождется.
И угрозы дедушки, рычание Жучка и весь мир окружающий не смогут его от меня оторвать сейчас!
— Я… — я облизываю губы, ловя послевкусие нашего поцелуя, горячее! — Я… Дождусь. Обещаю.
— Спасибо, Птичка моя… — Сава снова тянется к моим губам, радостно, с облегчением выдыхая, но резкий окрик деда заставляет вздрогнуть нас обоих:
— Щенок! Я не железный!
Сава чуть хмурится, затем быстро чмокает меня в нос и ставит обратно на крыльцо.
— Ты обещала, Птичка.
Киваю.
Обещала.
Сава улыбается так, что у меня колени, и без того мягкие, еще и дрожать начинают, а затем бежит к машине деда.
Тот демонстративно перещелкивает затвор.
— Не надо так делать, Петр Игнатьевич, — весело говорит ему Сава, — а то выстрелит нечаянно!
— Поучи меня, мелкий нахальный щенок! В машину! Посмотрим, на что ты годишься.
Сава запрыгивает на заднее к Богдану и тот, не удержавшись, дает ему пять.
Я только глаза закатываю.
Придурки какие, господи…
— Осторожней… — кричу я вслед, но дед только кивает хмуро. Жучок скалится, вывалив язык, он обожает ездить на переднем сиденье.
А Сава отправляет мне воздушный поцелуй в окно… Ой… Романтик какой… Смешно.
Я провожаю взглядом машину, затем иду в дом.
На кухне смотрю в окно, наблюдая за Кешей, мирно пасущимся на дедовых грядках с капустой.
Уже осень, Кеше скоро ложиться в спячку, потому он сейчас толстый, ленивый и равнодушный ко всему на свете.
Берлога у него тут, неподалеку, в старом погребе. Жучок длинными зимами, когда не уходит с дедушкой на объезд и не бегает к очередной сладко пахнущей самочке, любит дрыхнуть под теплым боком у приятеля. Они росли вместе, любят друг друга.
А я их обоих выкармливала из соски козьим молоком…
Сердце мое поет, скачет как-то уж совсем неприлично.
Из головы не выходит наш поцелуй с Савой. Он же это специально, при дедушке. Обозначил свои намерения…
Какой наглец, боже…
Невозможный просто!
Почему у меня улыбка с лица не сходит?
Я ему не обещала… Вообще-то…
Надо приготовить поесть, а то вернутся голодные.
Я готовлю, привычно крутясь по кухне, улыбаюсь своим мыслям, каким-то совершенно дурным, легким и веселым.
Мы еще не поговорили с Савой, и я все еще на него обижена, но… Черт, он здесь. Он здесь!
Уже переваливает за полдень, когда я достаю из духовки огромный пирог с мясом.
Ставлю его на кухонный стол, бросаю взгляд на улицу и удивленно замираю.
Прямо во двор к нам, миновав калитку, идут двое незнакомых мужчин.
С оружием.