‍​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ​ ​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌‍ГЛАВА 17. НАРУШЕНИЕ КОНСПИРАЦИИ

Зайдя в свой кабинет после планерки, Воронов почуял неладное затылком. Он не видел следов, не слышал звуков. Это было шестое чувство охотника, улавливающего запах другого хищника.

Его взгляд упал на шкаф с архивными делами. Папки стояли ровно, как солдаты на параде. Все, кроме одной. «Дело № 1874. Зорин М.С.» Корешок был вжат чуть глубже других, будто его вынимали и не до конца вернули на место.

Воронов медленно подошел, достал папку. Ничего не пропало. Но он знал — ее читали. И читал не он. Это была не проверка из архива — те оставляли штамп. Это был частный визит.

В мозгу щелкнуло единственное имя: Григорьев.

Тем временем в кабинете через два этажа майор Григорьев, развалившись в кресле, с наслаждением потирал холеные пальцы. Самодовольная ухмылка не сходила с его лица.

Воронов среагировал. Среагировал слишком быстро. Только вчера Григорьев намекнул на пропавшую дочь Зорина, а сегодня у того в кабинете появилась новая уборщица. «Платонова Вера Михайловна… Уборщица. Сирота. Глухонемая от рождения» — какая трогательная забота о калеке у майора, известного своей беспощадностью.

Легенда была вылизанной, но слишком уж идеальной. И не сходилось главное — слишком уж аристократичные черты, слишком изящные кисти рук для деревенской сироты.

«Нет, дорогой Максим Ильич, — мысленно обращался он к Воронову, — твоя новая уборщица Платонова пахнет вовсе не детдомом. Она пахнет твоей тайной. А я эти запахи узнаю за версту».

Воронов сидел в кресле, сложив пальцы домиком. Значит, началось. Коллега не ограничился намеками в коридорах. Он рылся в его прошлом, ища слабину. И он, сам того не ведая, ткнул пальцем в самую больную точку.

Его взгляд снова упал на дверь, за которой скрипела шваброй Вера. Его живой, дышащий компромат. Его главная тайна и его самое уязвимое место. Фарфоровая примадонна, за которой уже началась охота.

Григорьев больше не был просто карьеристом. Он стал угрозой системного уровня. И с системой Воронов умел разговаривать только на одном языке — языке безжалостной целесообразности. Охота на охотника начиналась.