ГЛАВА 16. ТЕРАПИЯ ДИССОЦИИРУЮЩЕЙ ЗАНЯТОСТЬЮ
Его замысел был приведен в исполнение немедленно. Уже на следующее утро, войдя в квартиру, он не снял пальто, а швырнул на стол в гостиной папку.
— Подпиши, — бросил он коротко. В голосе — ни тени вчерашних сомнений, лишь привычная повелительность.
Она с опаской открыла папку. Внутри лежало заявление о приеме на работу и анкета. В графах уже были вписаны её данные, но с ключевыми изменениями: место рождения — не Ленинград, а несуществующее село в Смоленской области; отец — не профессор Зорин, а «погиб на лесозаготовках»; национальность — не немка, а «русская». Кривая, но юридически связная легенда. Вера Михайловна Платонова, техническая работница.
— Это бессмыслица, — прошептала она. — Проверят…
— Проверят, — согласился он, доставая портсигар. — И найдут ровно то, что я прикажу им найти. Твое досье будет чистым. — Он чиркнул зажигалкой. — Твоя новая должность — уборщица служебных помещений Управления. С завтрашнего дня.
Это был необходимый ход. Не «секретарша» — это вызвало бы массу вопросов и требовало проверки по высшей форме. Уборщица — низкооплачиваемая, малообразованная, не требующая доступа к секретам «рабочая сила». Таких набирали по упрощенной схеме, справку с места жительства и характеристику от домкома мог «организовать» он сам. Она становилась невидимкой, серой мышкой, чье присутствие в коридорах и кабинетах (после окончания рабочего дня) никого не удивляло.
Но для него она была чем-то большим.
Сначала ее обязанности и правда сводились к мытью полов в пустующих кабинетах и в его собственном, когда он задерживался. Она драила паркет, чувствуя на себе тяжесть его взгляда. Он наблюдал, как она работает, изучая ее выносливость, покорность.
Затем последовали первые «поручения». Сначала простые, бытовые: «Принеси чаю. Подмети здесь». Потом сложнее: «Разложи эти газеты по датам. Переложи папки на верхней полке. Запомни, в каком порядке они стоят».
Он учил ее не читать, а видеть.
Различать почерки на конвертах, запоминать имена на слух, подмечать, кто и когда к нему заходил. Она стала его живым, немым радаром. Ее уборка в его кабинете превратилась в ритуал считывания информации. Соринка на столе, сдвинутая с места папка, новый запах табака от посетителя — все это он требовал докладывать.
Однажды, когда она мыла пол, в кабинет вошел коллега с докладом. Увидев ее, он замолчал.
— Не обращай внимания, — равнодушно бросил Воронов, не отрываясь от бумаг. — Она глухонемая от рождения. Из детдома. Благонадежная, проверенная.
Миф о ее немоте и сиротстве родился мгновенно и стал идеальной защитой. Глухонемая сирота — идеальный слуга. Она не услышит секретов, не проболтается, не имеет подозрительных связей. Теперь она могла находиться в кабинете почти всегда. Она слышала все. И все понимала. И он видел, что понимает.
— Ты — мое ухо, — как-то раз сказал он ей, когда они остались одни. Его голос был тихим и опасным. — Никто не видит в тебе угрозы. Никто не станет следить за уборщицей-калекой. Ты — идеальная тень.
И она поняла. Это не смягчение. Это новая форма рабства. Страшнее. Он не просто спрятал ее у себя дома. Он вплел ее в ткань своей работы, своей власти, своей паранойи. Он сделал ее соучастницей, дав ей доступ к тайнам, которые она не могла не знать. Любая ее попытка протеста, любое неверное слово теперь грозило не только ей и отцу, но и ему самому. А значит, расправа была бы молниеносной и беспощадной.
Когда в кабинет с визитом впервые зашел майор Григорьев, его цепкий взгляд скользнул по ее согнутой спине, и он с презрением фыркнул: «Новых подчиненных завел, Воронов? Из калек?»
Вера, протирая тряпкой пол под столом, замерла. И в этот момент осознала последнюю, самую чудовищную иронию своей участи. Он превратил ее в идеального шпиона в стенах самой страшной разведки мира, спрятав в обличии немой калеки, не представляющей угрозы уборщицы. И теперь ее жизнь зависела от одного: суметь стать пустым местом. Ничем.