ГЛАВА 31. РЕАКТИВАЦИЯ ОБСЕССИВНОГО КОМПЛЕКСА
Воронов развернулся и ушел в кабинет, закрыв дверь. Но не для того, чтобы работать. Он сидел, опершись лбом о холодное дерево стола, пытаясь загнать обратно вырвавшееся на свободу человеческое начало. Оно рвалось наружу диким, паническим желанием — защищать. Ту, что носила его ребенка. От Григорьева. От Системы. От самого себя.
За закрытой дверью кабинета в ушах еще стояла тишина, последовавшая за её признанием. И перед глазами — её лицо. Застывшее выражение ужаса. И этот инстинктивный, животный вздрагивающий жест, когда он поднял руку. Она ждала удара. Всегда ждала удара.
И тогда, как удар хлыста, в его сознании всплыли его же собственные слова, сказанные когда-то в приступе слепой ярости, чтобы причинить ей максимальную боль, чтобы уничтожить саму возможность надежды.
«Если ты посмеешь забеременеть от меня и скрыть это… Я не просто убью его. Я заставлю тебя съесть его».
Обещание, данное не ребенку — он тогда был лишь абстрактной идеей, — а ей. Орудие пытки. Но теперь эта абстракция стала реальностью. Плотью и кровью. Его плотью и кровью.
Он с силой оттолкнулся от стола и прошелся по кабинету. В груди что-то сжималось, стальное и тяжелое.
«Чистая арифметика», — вспомнил он слова Орлова. Арифметика была проста: ребенок = слабость = смерть. Для Веры. Для него.
Стать отцом — значит подписать себе и им приговор. Система не прощает таких «слабинок».
Он не хотел этого ребенка. Он хотел власти. Хотел связи. Хотел вечного доказательства своего владения ею. Но теперь, столкнувшись с воплощением этой связи, он видел не торжество, а новую уязвимость. Её страх был теперь направлен не только на него, но и на то, что было частью его самого.
Он вышел из кабинета. Она все еще сидела в гостиной, в том же положении, маленькая и сломленная. Услышав его шаги, она подняла на него глаза, и в них снова мелькнул всё тот же животный ужас.
Он подошел и снова остановился перед ней. На этот раз не протянул руку, только смотрел на её живот, плоский пока, но уже несущий в себе их общее проклятие.
— Ты помнишь, что я говорил тогда? — его голос прозвучал глухо, беззвучно.
Она сглотнула и кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Он помолчал, его взгляд был прикован к ней, но будто видел что-то сквозь нее.
«Мы все тут палачи, Воронов. Но одни служат идее. А другие начинают служить своим призракам».
Его призрак обрел плоть. И он выбирал служить ему.
— Это обещание… — он сделал паузу, подбирая слова с необычной для него осторожностью. — Касалось только твоего предательства. Твоей попытки что-то скрыть.
Он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был тяжелым и неумолимым.
— Ты ничего не скрыла. Значит, и обещание недействительно.
Он только что совершил акт глубочайшего предательства — предательства по отношению к Системе, которой служил. Он выбрал частное против общего. Человеческое против функционального.
Но для Веры это звучало не как утешение, а как констатацию факта. Как изменение правил игры. Это не милость. Это было снятие приговора. Приговора, под которым она жила все эти недели.
Он развернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился.
— С завтрашнего дня прекращаешь всю работу по дому. Не поднимай ничего тяжелее книги. И ешь все, что тебе приносят. — Он бросил это через плечо, как служебную инструкцию, и скрылся в кабинете, снова захлопнув дверь.
Вера сидела, не двигаясь, пытаясь осмыслить произошедшее. Он не проявил нежности. Не выказал радости. Но он… отменил приговор. И в его отчужденных, деловых распоряжениях она с ужасом и смятением ощутила нечто, что могло бы сойти за заботу.
Но была ли это забота? Или просто смена тактики? — «Ты ничего не скрыла. Значит, и обещание недействительно». — Логично. Железно. И бескомпромиссно. Он просто переписывал правила, оставаясь их единственным создателем и толкователем.