ГЛАВА 34. ОСТРАЯ РЕАКЦИЯ НА ВНЕЗАПНУЮ АГРЕССИЮ
Лунный свет выхватывал из мрака контур его плеча и бледное пятно её лица. Она лежала, закрыв глаза, и слушала его ровное дыхание. Оно было обманчивым — он не спал.
Слова копились неделями, невысказанность давила, выталкивая их наружу.
— Почему ты просто не убьешь меня? — хриплый шепот разорвал молчание. — Это же проще. Ребенок… он тебе не нужен. Дитя не любви, а ненависти. Мы для тебя — просто еще одна цепь?
Он перевернулся на бок. В полумраке его глаза были двумя угольками.
— Ты ошибаешься. Это не цепь. Цепи рвутся. То, что связывает нас… иное. Ты — мое отражение в грязном зеркале. А ребенок… он не дитя любви. И не ненависти. Он — свидетель. Доказательство, что даже из грязи может произрасти… нечто. Убить тебя? Все равно что выколоть себе глаза. Ты стала частью моего ландшафта, Вера. Без тебя… я просто палач в пустой комнате.
Она лежала, оглушенная. Это не была любовь. Нечто более древнее, примитивное и страшное. Он не любил ее. Он… нуждался в ней. Как в личном аду.
Прошло еще несколько недель. Их жизнь обрела новый, зыбкий ритм, построенный на осторожном перемирии и немых вопросах. Казалось, лед между ними начал медленно таять. Но призрачному спокойствию, выстраивавшемуся с таким трудом, было суждено рухнуть в одно мгновение.
Это случилось днем, когда Воронова не было дома. Он был на службе, погруженный в бумаги, когда в его кабинет ворвался бледный как смерть оперуполномоченный: — Товарищ майор! К вам в квартиру… нападение…
Воронов не помнил, как оказался на улице. Он мчался по городу, не видя ничего перед собой, только её лицо, её бледность, её беззащитность. У подъезда его дома стояла толпа. Милиция. «Скорая». Он, не обращая внимания на оклики, прорвался сквозь кордон и влетел в парадную.
Картина, открывшаяся ему, врезалась в мозг. Дверь в его квартиру была распахнута, косяк сорван. В прихожей — следы борьбы. И кровь. Алые брызги на стенах и полу, ведущие в гостиную.
И там… там он увидел её.
Веру лежала на носилках, её лицо было мертвенно-бледным, волосы слиплись от пота и крови. На полу рядом валялся окровавленный кухонный нож.
— Вера… — это был не зов, а стон, вырвавшийся из самой глубины.
Она не открыла глаза, но её губы слабо дрогнули. Он резко опустился на корточки возле носилок, его пальцы, холодные и невероятно сильные, впились в её мраморное, безжизненное запястье, ища пульс. Слабый, нитевидный толчок под кожей. Воздух с хрипом вырвался из его груди. Звук был похож на предсмертный хрип раненого зверя. Он прижал её ладонь ко лбу, к своим налитым свинцом вискам, и прошептал в эту точку соприкосновения, не ей, а куда-то внутрь себя, в тот черный провал, что разверзся под ребрами:
— Жива. Должна быть жива.
Один из санитаров осторожно тронул его за плечо: «Товарищ, нам нужно везти её…»
Воронов резко обернулся. Его лицо, только что обмякшее от ужаса, за секунду окаменело. Кожа натянулась на скулах, глаза стали пустыми и острыми, как осколки стекла.
— Кто это сделал? Назовите мне имена. Сейчас же.
Ему что-то ответили, но он уже не слушал. Его взгляд упал на её лицо в последний миг, перед тем как носилки скрылись за дверью. Он медленно поднялся. В разгромленной квартире, среди следов чужой ненависти и её крови, воцарилась тишина, звонкая и всепоглощающая. В ней не было ни ярости, ни страха. Была пустота. Та самая, что зияла внутри него с той секунды, как он недосчитался её пульса.
И из этой пустоты, холодной и бездонной, как космос, медленно, неотвратимо поднялось одно-единственное знание. Они тронули его. Тронули его собственность. Его отражение. Единственное доказательство того, что он еще не окончательно обратился в функцию, в лед и сталь.
Он медленно вытер ладонь о брюки, стирая призрачное ощущение её кожи. Слез не было. Они высохли, не успев вытечь. На смену им пришло нечто иное — непреклонная, абсолютная, беспощадная решимость. Не горячая, а ледяная. Выверенная, как траектория пули.
И за это он с ними рассчитается. Сполна. Он уничтожит всех, кто к этому причастен. До последнего.