ГЛАВА 35. ПОГРАНИЧНОЕ СОСТОЯНИЕ У ДВЕРИ
Его все еще не отпускало, когда он стоял в больничном коридоре, уставившись в матовое стекло реанимации. Но здесь, в оглушительной тишине, за которой боролись за её жизнь, вся его ненависть оказалась бесполезной. Гул в ушах стих, сменившись навязчивым, детским шепотом мысли, которую он не мог изгнать.
— Держись. Ради ребенка. Ради меня, — Слова вырвались помимо воли. Как и слезы. Как эта боль.
Отражение. Трофей. Вещь. Ложь. Вся эта уродливая линия рассыпалась в прах, пока он сжимал в кармане комок её окровавленного платья.
Правда была в том, как сжималось сердце, при виде её игры на рояле. В том, как он ненавидел следы своих рук на её коже. В том, как ярость вспыхивала, когда на неё смотрел кто-то чужой.
Он пытался выжечь это чувство жестокостью, унижением. Пытался превратить в вещь, потому что боялся той власти, что она над ним имела с первого дня. С той секунды, когда услышал «Лунную сонату» в грязном подъезде и увидел её — трепетную, не от мира сего.
«…просто еще одна цепь на твоей душе?»
Он сжал кулаки, упираясь лбом в холодное стекло.
— Глупая девчонка, — прошептал он в пустой коридор. — Ты не цепь. Ты… единственное, что у меня есть. Единственное, что имеет значение.
Он всегда это знал. Забрал её не потому, что мог, а потому что не мог иначе. Терзал, потому что не знал, как еще заставить остаться, доказать себе, что она реальна. Его жестокость была криком в пустоту.
И тут, в пропитанном карболкой воздухе, его настигло то самое воспоминание. Нечеткое, как выцветшая фотография: он маленький, прижимается к спине спящей матери, пытаясь согреть её. Его охватывала леденящая паника при мысли, что она не проснется. Это детское, всепоглощающее ощущение вернулось к нему сейчас, у реанимационной двери, и оказалось точь-в-точь таким же. Он снова был тем мальчишкой, беспомощным перед лицом потери. И так же, как тогда, единственным ответом на эту панику была ярость. Всепоглощающая и слепая.
Дверь открылась, вышел врач. Воронов резко выпрямился, лицо снова стало застывшей маской. Но в глазах — бездонная тревога.
— Как она?
— Жива. Критично, но стабильно. Ребенка, кажется, сохранили. Нужно наблюдать.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Облегчение, хлынувшее на него, было всепоглощающим.
Остался один в коридоре. И в пропитанном запахом лекарств воздухе, где время текло, измеряемое лишь скупыми докладами выходящих врачей, до него наконец дошло. То, что он чувствовал к ней, не было одержимостью. Не было жаждой собственности.
Это было то, от чего он бежал всю жизнь. То, что отрицал, что пытался уничтожить в себе и в ней. То, что заставляло его, человека из льда и стали, содрогаться и грозиться утопить мир в крови ради одного человека.
Он медленно провел рукой по лицу, словно стирая невидимые следы. Впереди была месть. Кровавая и беспощадная. Но теперь он шел на неё не как хозяин, мстящий за порчу имущества. Он шел как мужчина, защищающий свою женщину. И своего ребенка.
И впервые за долгие годы в его душе, вместо опустошения, поселился странный, тревожный, но живой покой.
Покой оказался коротким. Уже на следующий день, когда он возвращался в управление после очередного визита в больницу, его машину на пустынной улице неожиданно подрезал и остановил другой «газик», незнакомый, без опознавательных знаков. Из него вышел молодой человек в штатском, лицо — казённая вежливость.
— Товарищ майор, — голос был ровным, без интонаций. — Полковник Орлов просит напомнить: служебный транспорт следует использовать строго по служебной необходимости. А интенсивные поездки по одному и тому же маршруту в нерабочее время могут быть неверно истолкованы. Как сами понимаете.
Молодой человек слегка кивнул и уехал, даже не дожидаясь ответа. Это не был выговор. Это был сигнал. Чистый, беспримесный, как удар шпагой по эфесу. Мы видим тебя. Мы знаем, где ты бываешь. И почему. Дальше — на твой страх и риск.
Воронов стоял у своей машины, сжав ключи в кармане так, что металл впился в ладонь. Адреналин от недавней ярости сменился холодным, знакомым ознобом. Система не нападала. Она напоминала о себе. Как владелец цирка напоминает укротителю, что клетка с тиграми имеет дверь только с одной стороны. Его война с Григорьевым была частным делом. Но его поездки к Вере, его неприкрытая личная заинтересованность — это уже было нарушением правил игры. Правил, которые он сам когда-то устанавливал для других.
Он сел в машину и завёл мотор. Теперь каждый его шаг нужно было просчитывать на два хода вперёд: один — против Григорьева, второй — против той безликой, всевидящей машины, в которой он служил винтиком. И эта машина начинала издавать предупредительный скрежет, почуяв, что один из её механизмов живёт собственной, посторонней жизнью.