ГЛАВА 41. ПРОРЫВ ИСТЕРИЧЕСКОГО АФФЕКТА

Он вошел без стука. Она сидела у окна, и в её глазах он снова увидел это. То самое ощущение ловушки. Глухое, въевшиеся в нутро.

— Довольно. — Его голос хрипло прозвучал в тишине. — Я больше не могу это видеть. Твой страх… он сводит меня с ума.

Она сжалась в кресле, но слова вылетели наружу отчаянной смелостью.

— А чего ты ждешь? — прошептала она. — Чтобы я забыла? Как ты бил меня? Насиловал на этом полу? Как обещал заставить меня съесть моего же ребенка?

— И это нападение… Оно показало, что моя жизнь и жизнь моего еще народившегося ребенка в еще большей опасности из-за тебя же самого, что жестокость твоего мира не только внутри нас. Но и снаружи.

— Я боюсь, Максим. Всегда. И боюсь еще больше, потому что когда родится ребенок… все вернется. Только в этом аду будет третий. Самый безвинный. Руки инстинктивно легли на живот. — Мы для тебя лишь доказательство. Ты воспитаешь его без слабостей. Без… меня. Я боюсь дышать полной грудью сейчас, потому что когда ты снова превратишь меня в объект для надругательств… я не переживу.

Он стоял, сжав кулаки, лицо искажено болью.

— Как может расти ребенок, зачатый в ненависти? — голос срывался. — Чему ты научишь его в нелюбви? Боли? Унижению?

— НЕТ! — Его крик — удар грома. Он рухнул на колени перед креслом, руки впились в подлокотники.

— Не в нелюбви! Никогда!

Дышал он тяжело, плечи ходили ходуном.

— Да, это было насилие. Жестокость. Но это… всегда была… любовь. Уродливая. Извращенная. Она жгла меня изнутри с той самой минуты.

Воронов схватил её руку, пальцы дрожали.

— Я не знал, как еще заставить тебя остаться. Доказать, что ты моя. Только так. Через боль. Через унижение. Потому что я… не умел иначе. И этот ребенок… Он не зачат в ненависти. Он зачат в этой… чудовищной любви, которую я не мог выразить иначе.

Он опустил голову, лоб коснулся её коленей.

— И я смотрю на тебя и вижу всю тяжесть содеянного. Боязнь, что ты никогда не простишь. Не увидишь за монстром того мальчишку, который влюбился в звуки рояля в грязном подъезде…

Максим Воронов замолк. Тишина. Рука Веры медленно поднялась, легла на его волосы. Легко. Нежно.

Он вздрогнул, как от удара, и замер, не в силах поверить.

Ее прикосновение длилось всего мгновение. Пальцы, едва коснувшись его волос, замерли, а затем медленно опустились. Она не могла. Не сейчас. Слишком свежи были шрамы, слишком громко звучали в памяти его же собственные слова, его обещания уничтожить все, что было в ней мягкого и человеческого.

Он почувствовал это отступление. Его плечи напряглись, но он не поднял головы. Казалось, он ожидал этого. Ждал, что стена между ними, которую он сам и возвел, окажется слишком прочной.

Он медленно поднялся с колен. Его лицо было опустошенным, маска снова скользнула на место, но трещины на ней были видны невооруженным глазом. Он не смотрел на нее.

— Я понимаю, — произнес он глухо и повернулся, чтобы уйти. Его спина, обычно такая прямая и уверенная, сейчас казалась сгорбленной под невидимой тяжестью.

— Максим.

Он замер, не оборачиваясь.

— Твои слова… они ничего не меняют, — сказала она тихо, но четко. — Ты сломал меня.

Систематически. Целенаправленно. И одного признания, даже такого… искреннего, недостаточно, чтобы собрать осколки обратно.

Он кивнул, все так же глядя в пустоту перед собой.

— Я знаю.

— И я не могу просто… перестать бояться. Это нарост — часть меня теперь. Как шрамы, которые останутся навсегда.

— Я знаю, — повторил он, и в его голосе прозвучала бездонная усталость.

Он вышел, и дверь в кабинет закрылась за ним с тихим щелчком.