ГЛАВА 10. ДЕСТРУКТИВНАЯ РЕКРЕАЦИЯ
Он вошёл в гостиную, ещё не сняв шинель. Холодный воздух с улицы потянулся за ним шлейфом. Вера замерла у рояля, став частью вечерних сумерек.
Воронов медленно подошёл, не глядя ей в глаза. Его пальцы в кожаной перчатке скользнули по её запястью — бегло, почти невесомо, но кожа под этим прикосновением вспыхнула ледяным огнём. Он наклонился к её шее, втягивая воздух, будто пытаясь уловить аромат её страха — густой, пряный, знакомый до боли.
— Пахнешь тишиной, — прошептал он ей в волосы. — И ожиданием. Это скучно.
Его дыхание обожгло кожу. Она не дрогнула, научившись замирать даже когда внутри всё кричало.
Следующие дни слились в череду унизительных ритуалов. Утро начиналось с того, что она должна была явиться к нему в спальню, раздеться и ждать его приказа. Иногда он лишь с клиническим интересом осматривал ее, заставляя поворачиваться, касаясь следов его насилия — и физических, и душевных. Иногда пользовался ею быстро и безэмоционально, словно выполнял гигиеническую процедуру. Но чаще он растягивал процесс, наслаждаясь ее унижением, заставляя ее просить — просить о еде, о воде, о возможности выйти в уборную.
Однажды вечером он привел ее в гостиную и указал на рояль.
— Играй, Вера.
Она села, ее пальцы автоматически легли на клавиши. Она начала играть Шопена — тот самый ноктюрн, что любила ее мать.
— Нет, — резко оборвал он. — Не эту буржуазную гниль. Играй то, что я велел выучить.
Она переключилась на бравурный советский марш. Ее пальцы выбивали деревянный ритм, а внутри все сжималось в комок ненависти и тоски.
Он подошел сзади, его руки легли на ее плечи.
— Не так. С чувством. Ты должна играть так, будто веришь в каждую ноту. — Его пальцы впились в ее кожу. — Или ты не веришь?
Она молчала, глотая слезы.
— Отвечай!
— Я… я верю, — выдавила она.
— Лжешь, — прошептал он у ее уха. Его руки соскользнули с плеч на грудь, грубо сжимая ее через ткань платья. — Но ничего. Я научу тебя правде. Играй громче.
Она играла, а он касался ее, его руки скользили по ее телу, будто аккомпанируя убогой мелодии. Он раздвинул ей ноги и прижался к ней сзади, немного наклонив ее к роялю, его дыхание становилось все тяжелее. Она пыталась сосредоточиться на музыке, но ее пальцы сбивались, фальшивили.
Внезапно он резко вошел в нее. Она вскрикнула, и ее руки громко шлепнулись по клавишам, вызвав какофонию звуков.
— Никто не говорил останавливаться, — прошептал он, двигаясь в такт маршу. — Играй. Играй, сука!
Слезы заливали ее лицо, пальцы скользили по клавишам, извлекая уродливые, разорванные аккорды. Каждый его толчок вгонял ее в стул, ее тело вздрагивало, а из-под пальцев вырывались все более диссонирующие звуки. Это была пародия на музыку, сопровождение к ее поруганию.
Он ускорил движения, его руки сжали ее бедра, и марш превратился в неистовую, дикую пляску. Рояль стонал под ними, клавиши звенели, а ее рыдания смешивались с его тяжелым дыханием.
Когда он закончил, наступила оглушительная тишина. Он отступил, поправил одежду. Она сидела, опустив голову на клавиши, ее спина вздымалась от беззвучных рыданий.
— Вот видишь, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная удовлетворенность. — Даже из тебя можно извлечь нужные звуки. Нужно лишь приложить достаточно… усилий.
Он ушел, оставив ее сидеть за роялем. Она медленно подняла голову и увидела в полированной поверхности крышки свое отражение — заплаканное, разбитое, чужое. И тогда она поняла самую страшную правду. Он ломает ее не только болью и страхом. Он стирает грань между болью и наслаждением, между ненавистью и зависимостью, заставляя ее тело отзываться на его прикосновения предательским трепетом. И в этом вихре унижения рождалось что-то новое. Чудовищное. Связь.