17 Глава 17

Глава 17.

Тигр.

— Что? — оборачиваюсь, застегивая запонку на рубашке.

Света полулежит на диване, гипнотизируя меня изумленным взглядом.

Прилетели ночью, она почти не успела даже осмотреться в новом доме, ну а с утра я будить уже не стал.

— Ты… Так не похож на себя…

Ну, да. Армани и прилизанные волосы. Таким она меня, наверное, и не представляла.

— В столице я даже приличный человек, малыш, — взъерошиваю ее растрепанное безумие на голове окончательно. А она проводит пальцем по моим губам, — и хочется сбросить рубашку на хрен. — Я, между прочим, депутат, на секундочку. И солидный бизнесмен, — смешно, как округляются ее глаза и даже приоткрывается ротик.

Не ожидала.

С тем, что она видела на острове уж точно ни депутат, ни бизнесмен не связывается. Никак.

Ох, малыш, — даже объяснять тебе не стану, какой дорогой ко всему этому приходят. И того, что в бизнесе и политике дерьма и войны намного больше, чем на дороге и со стволом. Н-да. Мы вообще тут все солидные люди. И Альбинос, — в миру Георгий Витальевич Ипатьев, владелец трех заводов и сети автозаправок. Пятое место в рейтинге самых успешных людей. И очень близкий друг Генерального прокурора.

А я пока на седьмом. Но у меня есть дорожки с черного хода кое-куда повыше. И неделя на то, чтобы Генеральный вдруг пошатнулся со своего поста. Совершенно случайно, ясен хрен. Иначе арест с земель Маниза мне не снять.

— О… — смотрит на меня, как в первый раз увидела.

— Угу, — мне даже забавна ее растерянность. — Кстати, Свет. Мы тут от мира уже не спрячемся. А я вернусь поздно, а, может, даже и не сегодня, — такие вопросы, как мой, конечно, решаемы, но и отрабатывать их по-серьезному нужно. — Чего ты? — ну вот, вселенская печаль и грусть на мордашке.

— Свет, — да знаю я уже, о чем подумала. Конечно, уже так и видит, что у меня тут есть постоянная женщина и вообще жизнь, совсем другая, чем та, на острове. И уж успела решить, что я к ней больше не вернусь, окунувшись в привычный столичный мир. — Даже не забивай голову. Если бы не хотел, чтоб ты была здесь, — домой бы, в поселок твой отвез, ну? — все равно, кажется, не верит, глупая. Кивает, а в глазах уже слезы появляются. И губки закусывает. Уже вижу, — ждет, пока уйду, чтобы разреветься. И, может, даже и уехать домой, пока меня не будет. Все уже себе решила.

— У тебя важное дело, — вздыхаю, гладя по щеке. Не хотел вот так говорить, но, кажется, просто нет другого выхода, — я уже по глазам вижу, что решила уехать. Я уже все про нее вижу. — Сергей, твой теперь официальный водитель и охранник, привезет тебе каталоги. Выбери себе платья, побрякушки там, — все, что положено. И не скромничай. Нам с тобой теперь в свете появляться нужно. А жена депутата, как мне ни жаль, не может ходить с обнаженной грудью и топлесс, — тяжело вздыхаю. От того теперь только воспоминания и останутся. Теперь все по-другому будет. И, как бы я ни хотел спрятать ее от всего мира, — а не выйдет.

Теперь — наоборот. Я ее всем выставить на обозрение должен. И не игрушкой своей, не любовницей, — а именно женой. Только тогда таких вопросов по поводу нее, как у Маниза, больше не подымется. Только так все поймут, что Света, — табу, и прикасаясь к ней они становятся со мной на путь войны.

— Выбирай самое дорогое, но только самое закрытое, — уже рычать внутренне начинаю, как представлю, как на нее все пялиться будут. А тут — есть на что попялиться, еще как есть! Уже мысленно по истекающим слюнями подбородкам лупашу. — А лучше, — мешковатое что-то. Такое, пострашнее.

— Жена?

Даже смеяться хочется от ее полезших на лоб глаз.

— А ты как думала? — грозно нависаю над ней, сверкая глазами. — Я же сказал, — свой шанс на свободу ты очень опрометчиво упустила. Так что теперь, — даже не надейся, уже не отпущу. Или ты думала, что я только пугал тебя, а?

— Артур! — Запрыгивает на меня, обвивая шею и спину, и я таки начинаю хохотать, как идиот, кружа ее по огромной нашей спальне.

— Говорил тебе, — приходить ночью в постель к мужику — опасно! Слушать надо было! А теперь, — обратной дороги уже нет. Уже не отпущу, Свет. Серьезно.

— Не отпускай, — и снова лихорадочные губы по лицу. И мои, по ее волосам, по губам по шее.

— Прости, малыш, — глажу рукой по щеке. — Не так это нужно было сделать, да? Но у тебя были такие глаза, что я не уверен, дождалась ли ты, пока я купил бы кольцо.

— Все так, Артур, — кажется, даже пальцы побелели, так в воротник моей рубашки впилась. — У нас все — именно так, — мы сами такие. Если бы ты заказал фейерверки и стал бы на одно колено с кольцом, я бы подумала, что это твой какой-нибудь брат-близнец, но только не ты.

— Ну… Вообще-то я собирался придумать какой-то романтический ужин, — вообще-то не собирался, даже не думал пока о том, как это лучше всего было бы сделать. Дальше кольца идей на самом деле, у меня не было. Но что-то такое все-таки предполагал. Тонну роз какую-нибудь, например.

— Не надо ужина… Ничего, кроме тебя, не надо…

— Надо, лучик. Мне очень много хочется для тебя сделать.

Эту встречу пропускать было нельзя… Да, черт возьми, трудно мне будет здесь с ней вместе!

— Прости, я должен ехать. Ты выбери пока все — платье, ну, что захочешь. На суммы не смотри. И — главное. Никуда без Сергея не выходи. Трубку я могу не брать. Не волнуйся.

Кто бы знал, чего мне стоило сейчас оторваться от нее, мягко укладывая на диванчик. И уйти, просто поцеловав на прощанье. Вместо того, чтобы взять сейчас ту, что только что согласилась стать моей. По-настоящему. Навсегда.

Даже сердце щемило, пока спускался.

Хрен знает, вроде, — мы и так вместе, и все понятно. Но после этого «да», после радости ее этой, будто что-то поменялось, стало совсем другим.

Света

Никак не могла объяснить, отчего так на душе тревожно.

Наверное, все дело в этих переменах

Тигр, — тот самый, мой, уже привычный вдруг стал совсем на себя непохож

С изумлением — да и, чего греха таить, — восхищенно, — рассматривала его, — такого нового.

Извечная щетина превратилась в ухоженную и невероятно сексуальную.

Даже походка, манеры, повадки, кажется, стали здесь, на новом месте совсем другими.

Он стал… Плавнее? Да, наверное. Стильным незнакомцем с совсем другой улыбкой.

Смотрела на него, — и будто в кривое зеркало, или на брата-близнеца.

Холодный, идеальный, в дорогих брендовых рубашках и костюмах, с неизменными запонками с капельками бриллиантов, и каждый раз — новыми, холеный, со шлейфом дорогого парфюма, неизменно окружающего его…

Этот новый Артур заставлял трепетать и любоваться с замиранием сердца.

И внутри все леденело, — я понимала, что замираю не только я одна.

Там, на острове, в нашем доме он был стихией. Злой или страстной, и даже его молчание было способно попросту сбить с ног.

А здесь…

Здесь он стал тем, у кого есть своя история.

Своя жизнь, которой он жил прежде и которая наверняка останется для меня загадкой, тайной за семью замками.

Он стал чем-то вроде картинки из телевизора, — шикарно, невозможно, но не понять, не дотянуться….

И только тогда, когда на его лице вместо холодной, чуть надменной улыбки, появлялся уже знакомый мне оскал или то самое тепло, от которого я плавилась и млела, рассмотрев его еще тогда, пока не пришла в сознание, я снова выдыхала и ощущала себя самой собой.

Но уже через миг сердце снова начинало бешенно колотиться.

У него здесь — своя жизнь.

Женщины, друзья, обязательства, дела.

Все то, куда мне нет никакого хода. Все то, что сложено уже давно, задолго до того, как я появилась в его жизни, — и появилась ли на самом деле? Ведь, может, я просто прошла по ее краешку и теперь он, прозрев, с предельной ясностью поймет, насколько я не вписываюсь в эту самую жизнь!

Куда мне до холеных светских львиц, окружающих его?

А они окружали, я видела.

Пялилась в телевизор, просматривая светские хроники, и до крови прокусывала губы, глядя на то, как возле моего, — или уже не моего, а совсем другого, такого, каким я его и не знала, Артура, вьются холеные… стервы…

Особенно одна, — брюнетка с нереально высокой и огромной грудью, — всякий раз, когда Артур мелькал на экране, будь то новости какой-то политической жизни или просто светские сплетни, она почему-то не просто оказывалась рядом, так и подсовывая ему под подбородок свою грудь, и постоянно прикасалась к нему, так, будто имеет на это право.

Поправляла ему галстук или ловила его руку, чтобы якобы застергуть расстегнувшуюся на рукаве рубашку.

Призывно улыбалась, заглядывая ему в глаза, — слишком, слишком близко находясь у его лица и облизывая губы.

Судорожный взгляд постоянно вылавливал все те мелочи, которых, кажется, никто бы и не заметил.

Как она ловила его руку, проходя рядом с камерами журналистов, как поглаживала его мизинец.

Пусть это длилось всего мгновения, и он отходил или убирал свои пальцы из ее, — но не заметить было невозможно.

Почему она позволяла себе это? Почему ОН позволял ей так себя вести?

Конечно, у него были до меня женщины. Я это понимала. И сердце все равно болезненно сжималось от одной мысли об этом.

Хотелось, чтобы он был — только мой. Как там, на острове. Так, насколько я вся его, — мне даже воздуха не хватает, когда его нет рядом. Ничего не хочется, — только закрыть шторы и проспать все время, пока он не вернется. Жизнь теряла краски, звуки, свой вкус, — все терялось, все становилось ненужным, когда его нет рядом. Даже не понимаю, — как я могла жить раньше? Не знать его — и как-то жить? Чему-то радоваться, улыбаться, хотеть чего-то?

Это невозможно — вот так, в один миг, он просто стал всей моей жизнью. И нет без него ее. Ничего нет.

И вся эта роскошь, эти дорогие вещи, которые он присылал мне с курьером из дорогущих каких-то магазинов, каталоги, до которых я так и не добралась, — ничего мне этого не нужно! Я бы провела всю жизнь с ним на скользких и холодных скалах, — но лишь бы вдвоем!

Не знаю. Так, наверное, не любят. Это — не любовь, не страсть, — сумасшествие, наваждение. Но… Без него будто и меня самой просто не было. И, кажется, уже и не будет никогда. А, может, — как раз такой она и должна быть, именно настоящая любовь? А все другое, — просто увлечения, не всерьез? Именно такой, — чтобы легкие обжигало и пальцы судорогой сводило только от того, что его нет рядом?

Закрывала лицо руками и заставляла отогнать от себя все глупые ревнивые мысли.

Я должна была ему верить. Должна была. Иначе — зачем все это, зачем тогда МЫ?

Мы стали одним целым, — и иначе быть не должно, не может. А, значит, я должна ему верить. Должна доверять. Полностью. Без остатка. До донышка. Даже глазам своим верить не должна, — только его слову, только тому, как он на меня смотрит, когда целует. Только тому, что чувствую в биении его сердца.

И все равно, — как зверь, что заперт в клетке, бродила по огромному дому. Не зная, где он, не получая от него звонка, — до поздней ночи, до бессонных ночей в холодной постели, только вздрагивая, когда он возвращался, — бесшумно поворачивал ключ в двери, но сердце уже начинало колотиться, чувствуя его присутствие. Воздух появлялся. И я сама начинала оживать.

Он ложился рядом и нежно проводил руками по моему лицу, по шее. Шептал те самые бессвязные, безумные слова, от которых, как от его дыхания, кровь начинала разгоняться по венам, — будто застывшая, заледеневшая прежде.

Я делала вид, что сплю. А он не пытался меня будить, гладя по щекам и перебирая пряди волос. Только съеживалась и замирала под его руками.

Не знаю, почему.

Может, мне просто было страшно. Страшно пошевелиться и все испортить. Разрушить что-то, что стало вдруг казаться слишком хрупким. Или просто самой нужно было привыкнуть к этому новому Тигру? И чувствовать, что он любит меня, как и раньше, — даже когда я сплю, когда сама не тянусь за его ласками?

Наверное, да.

То, что он любил меня вот так вот, — спящую, не слышащую его слов, оживляло меня развеивая все дневные страхи и переживания. Он оставался таким же. Частью моего сердца, куском моей собственной души. И в эти минуты я доверяла ему безраздельно. Твердо зная, что все, что происходит там, за пределами нашей любви и этого дома, — просто маска, игра, роль, которую ему нужно исполнять. В эти короткие минуты я верила. Верила его пальцам и тихому шепоту гораздо больше, чем ответам на все мои вопросы, которые он мог бы мне дать. Ведь это, — и лишь это — самое важное. Верить тому, кого ты любишь. А иначе… Иначе все не имеет смысла. Иначе нужно разрывать все, пусть даже отрывая с мясом, с куском собственной души. Пусть даже истекая кровью. Если не можешь доверять и доверится, — всецело, — то лучше просто молча уйти.

Но ночь заканчивалась, он уходил с рассветом, — неизменно идеальный, будто сошедший с картинки журнала, — и все страхи снова наваливались на меня.

Тигр.

… Дорогой ценой мне обошлись земли Маниза. Очень дорогой. Но когда у тебя нет даже в голове шансов не дойти, — дойдешь. Голову сложишь, а дойдешь. А у меня их с детства нет, иначе давно бы сдох в какой-нибудь канаве.

На входе пришлось пожертвовать неделей сна и солидной частью акций очень серьезной компании. Зато на выходе я получил своего Генерального прокурора, засадив прежнего за связь с преступным миром и однозначный сговор с криминальной мелочью, дал ему фас на очень пристальное внимание к одному белобрысому бизнесмену и естественно, обелил имя ни в чем неповинного Маниза. Даже компенсацию с прежнего прокурора для него срубил.

Дело было охренеть, каким громким.

Все СМИ только об этом и кричали, забыв даже об очередных показах мод и светском блядстве.

А вот со Светой мы практически не виделись.

И теперь я был даже рад, что так, пусть неказисто, а обозначил свои намерения и услышал ее да. Сам не ожидал, что так надолго застряну. А она — точно бы сбежала, решив что не нужна мне.

— Малыш, — совершенно измотанный добираюсь, наконец, до дома и падаю рядом на диван. — Все. Я освободился, — притягиваю ее к себе, несмотря на попытки что-то там пролепетать. Не до разговоров мне, — я за неделю наговорился. Мне ее по-другому нужно.

Накрываю пальцами губы и зарываюсь лицом в волосы.

Что-то еще пытается сказать, выкрутиться, но таки замирает, а после и сама, обняв, прижимается ко мне.

Знаю, о чем поговорить хочет.

Но я не собираюсь превращать собственную жизнь в выслушивание упреков подозрительной и недоверчивой жены и, уж тем более, — в пояснения, где был и чем занимался.

— Светттта, — рывком опрокидываю к себе на колени и подтягиваю к груди. — Ты — моя. Ты что думаешь, — я буду держать тебя в доме, звать замуж, а сам по блядям, что ли, бегать?

— Ты не ночуешь дома, — всхлипывает.

— Девочка… — а сам уже скольжу губами по шее, опускаюсь к острым торчащим соскам. — Ты не поверишь, — я вообще почти никогда не ночую дома, — перебрасываю на бедра, лицом ко мне, раздвигаю ноги, забрасывая их к себе за спину. — Нет для меня никого, кроме тебя. И никогда не будет.

— Ты — мое солнце, маленькая. Весь мой свет. Какой идиот захотел бы жить без солнечных лучей? Ты же внутри меня. Так глубоко… Как не бывает, Свет. Глубже всего остального. Ты во мне больше, чем я сам.

— Все мои лучи — от тебя, Арт… Они погаснут, если тебя не будет рядом. Я ведь живу только тобой…

Слова, просто слова. Они никогда не имели для меня значения. Но как же непросто дались мне сейчас. И как же режет в груди от того, что она говорит мне… А ведь просто слова… Всего лишь странно сложенные самые обыкновенные буквы.

— Никогда не отпущу, — прижимаю так крепко, что и сам задыхаюсь. Нет, не от силы, — от того, что понимаю, — мы действительно теперь вместе. Всей душой. Обеими нашими душами. Все — не сон, не иллюзия, не секунда. Ее глаза, ее губы и тело — никогда мне не врали. И сейчас тоже не врут. Мы уже — навсегда. И та лавина одуряющего счастья, от которого каждая капля крови внутри закипает, обрушивается на меня разом. Счастья, в которое я так до этой секунды и не верил до конца. Каждый раз зная, что оно закончится.

— А теперь… Придется тебе потерпеть. Я по тебе изголодался! — подхватываю на руки и несу в спальню. В нашу уже спальню, — сам поражаясь тому, как это «наше» звучит в голове. Одуряюще. Это оргазм, помноженный на сто тысяч.

— И не царапайся, — прикусываю за мочку, подавляя ее последнее сопротивление. — Я не обещал, что быть моей женой — это легко! За всю неделю супружеский долг отдавать придется. В тройном размере!

* * *

* * *

— Ты выбрала, какую хочешь церемонию? — откинувшись на подушки, я притянул ее, все ее подрагивающую от хрен знает какого по количеству оргазма и уложил себе на грудь.

Знала бы ты, маленькая, как я задыхался без тебя, без этого нашего пространства на двоих.

Но ничего, главное уже разгреб, — и можно теперь все послать и уехать куда-то, совсем подальше. Туда, где мы будем только вдвоем. И никто достать не сможет, не выдернет из нашей пелены. На неделю — так точно.

— Зал там, праздник, платье?

— Не хочу, Артур… Зачем нам чужие люди? Хочу только с тобой, вдвоем… Где-нибудь далеко… Даже бабушке потом давай скажем. Тем более, она еще в больнице. Пусть это будет только нашим. На двоих.

— Теперь всегда все будет только нашим, — глажу ее по волосам. — Теперь нас по отдельности больше нет, Света. Только мы.

— Да, Арт, — всхлипывает, и жемчужинка слезинки льдом падает мне на грудь.

— Свет, — притягиваю ее к себе так сильно, что даже ребра становится страшно поломать. Но ничего, вот ничего с собой поделать не могу, — вжать ее, впечатать в себя хочется.

— Я, наверное, просто мало говорю… Да и не по этим я делам, не по разговорам. Ты просто знай. Знай всегда, что бы ни случилось. Я жизнь за тебя отдам и весь этот мир гребаный переверну на хрен, если придется. Ты же у меня вот здесь, — еще сильнее к груди прижимаю. Ты — все мое. И не словами это измеряется. Разве не чувствуешь? Не слышишь? — прижимаю ее ладошку к сердцу.

Она должна знать. Знать, как знаю я. Никаких слов на свете не хватит, — тут только чувствовать можно.

И знает, — по глазам вижу, — все она знает, все чувствует.

И снова — нет ничего на свете, кроме нас двоих. Нет и не будет никогда. Только мы.

Что там Маниз говорил про слабость?

Я тоже, может, раньше так и думал.

Никого вовнутрь бы не пустил, никому бы власти над собой не дал.

Но это… Это совсем другое. 152e1bc

Не слабость это, — наоборот, — сила, которой раньше и представить себе не мог. И даже в том, чтобы вот так распахиваться настежь перед ее маленькими ручонками. В том, чтобы кислород свой из ее глаз брать, — глаз, в которых столько всего плещется, что мне и слышать от нее ничего не нужно. Там, в этих глазах, — вся жизнь моя. И ничего не страшно. Страшно только неживым быть, а все остальное — хрень и ерунда.

Кивает, прижимаясь в моей груди, — и снова сердце в бешенный мотор превращается.

— Прости, — тихонько шепчет мне в кожу, а у меня ледяные мурашки по венам расползаются. — Я просто… Испугалась. Все новое здесь. И ты новый, другой. И жизнь у тебя тут…

— Лучик… — до боли затапливает ее тихий шепот. Нежностью кромсает, — и снова понимаю, — неправ я, так было нельзя, — вот просто ее здесь так вот бросить. — Никогда не будет по-другому. Только ты и я. Все остальное — так, декорации.

— Декорации, — улыбаясь, кивает, водя пальчиком по моей груди. — Тогда зачем они нам, Артур?

И правда.

Зачем нам вся эта мишура?

— Собирайся, — киваю, подхватывая ее на руки и поднимаясь с постели. — Кольца есть, а платье, я думаю, не так уж важно. Все равно порву.