18 Глава 18
* * *
Я везу Свету в то место, о котором почти никто не знает.
В маленький поселок, в заброшенную почти церквушку, где меня крестили.
Там началась моя жизнь, — но только со встречи с ней эта жизнь обрела настоящий смысл. Думаю, так будет правильно, что мы обвенчаемся именно там. А после… После пропадем и спрячемся от всего мира, — там и домик у меня еще есть небольшой, о котором никто почти-то и не знает. Все, как мне хотелось, — спрячемся, запутаем следы и просто будем вместе. Пусть и недолго.
Такое редкое и драгоценное чувство, — тишины и безмятежности.
Улыбаясь, она гладит мои пальцы на руле.
И внутри, — так же тихо, как и при въезде в поселок. Тишина и умиротворение.
Вот так, наверное, и правильно. Так и должно быть. Благость и благодать.
Правда, я все равно знаю, что за нами едет Сергей и Змей должен где-то незаметно подтянуться.
Не имею права поддаться спокойствию. Не могу поставить под удар или даже под угрозу этот наш день.
И все равно где-то внутри прошибает, — не бывает так. Не может быть! Будто молнией нутро все насквозь переворачивает.
Разве заслужил я тихое счастье? Эти глаза рядом, — такие доверчивые?
— Артур… — эта молния моя будто и ей передается, — и пальцы на моих руках вдруг начинают дрожать.
— Да, — сам не понимаю, как перехожу на нервный хрип. Кажется, будто небо сейчас обрушится, развалится на куски прямо на наших головах и кто-то рассмеется над нами страшным эхом.
И небо таки темнеет, пронзаясь уже настоящими молниями.
— Все хорошо, малыш, — шепчу, а у самого пальцы током начинает бить. — Сама же видишь. Все спокойно.
Только вот дрожание ее мне не нравится. И то собственное, что внутри.
— Это просто мандраж, — убеждаю ее, останавливаясь у церквушки и прижимая к себе изо всех сил. Хрен знает, — будто душу сейчас мне разворачивает, — и понять не могу, отчего.
— Артур? — нам навстречу выходит улыбающийся священник. Не тот, что меня крестил, — того давно уже нет. Молодой. Но… Из тех вот, которые настоящие. Благостные такие и со светлой улыбкой. Не за деньгами которые в эту службу идут.
Что не так?
Может, меня просто чернота моя собственная в такие места не пропускает?
Показалось на миг, что все переменилось, — а ведь нет, — есть пятна, которых не смыть, не отмолить. Природа моя собственная, прошлое, что ли, сюда, за грань не пропускают?
Небо чернеет, и нас накрывает ливнем.
— Пойдем, — хрипло шепчу, сжимая ее руку. — Промокнешь.
Простенькое белое платье на фоне черного бушующего неба. Маленький букетик в тонких дрожащих пальцах. И сама вся она такая, — маленькая, хрупкая.
Будто впервые, со стороны на нее смотрю.
И снова понимаю, — в миллионный раз, — не для меня она. Слишком хороша, слишком нежная и хрупкая. А я, как демон, — страшный и черный, — утаскиваю в свою страшную пасть девушку. Даже вздрагиваю от наваждения, — но теперь уже она сжимает мою руку.
— Обратной дороги не будет, Света. Уже никогда, — прижимаю ее к себе, уже промокшую и уношу под навес, целую волосы. Как тогда, после того шторма, из которого выловил. Что делаю? Даю ей последний шанс передумать?
— Идем, — улыбается, играя ямочками. — Перестань вести себя так, как будто ты забираешь у меня свободу. Быть с тобой — вот моя свобода, Артур.
Грохот грозы переливается с мерными словами священника.
Молитвы плывут тихо, околдовывая, завораживая.
Но внутри все равно шторм, — и вот мне уже кажется, что не только гроза бушует за окном. Слишком грохочет. Слишком.
— Обещаю быть верным тебе и обращаться с тобой благоразумно, оказывая честь, обещаю защищать, заботиться, содержать и поддерживать тебя в болезни и здравии, в печали и радости, в бедности и богатстве, обещаю быть верным и преданным тебе до последнего шага моей земной жизни, — будто со стороны слышу свой голос, что раздается эхом по маленькой церквушке.
— А не врать невесте ты пообещать не забыл? — с грохотом дверь слетает с петель. — Мог бы, кстати, и отца ее позвать на свадьбу, раз такое дело. А, зятек? Что ж руки не попросил по- человечески?
Это страшный сон…
Нет, это моя настоящая жизнь.
И слух меня не обманул, как бы я ни старался отмахнуться, — не только ливень слышался за стенами.
Окровавленный Альбинос с явно простреленным плечом, пошатываясь, заходит внутрь.
Следом влетают Змей с Серым, а вот снаружи перестрелка, кажется, продолжается.
— Что? — Света, чуть покачнувшись, крепко впивается в мою руку.
— Что, доченька? Не сказал тебе жених, что у тебя отец есть? — каждый его шаг отдается грохотом похлеще пули в маленькой церквушке.
Только дергаю головой Змею, чтоб его здесь не трогал. И выть хочется от того, что сделать сейчас ничего не могу.
— А еще не сказал, что мы с ним много лет враждуем, да, не сказал же, Тигр? Конечно, кто же о таком невесте говорит, м? Не сказал, что использовать ее против меня хочешь? А ведь я искал тебя, доченька. Много лет искал. Только вот он нашел тебя раньше, чем я. И приковать к себе решил. Чтобы потом меня тобой шантажировать. Думал, сломает старика родительской любовью. Не нужна ты ему, моя девочка. Я ему нужен. Победа надо мной. А ты — так, игрушка для него всего лишь. Инструмент, чтобы взять то, до чего ему иначе не добраться.
— Артур? — губы, которым оставалось произнести всего несколько слов клятвы и поцеловать меня, дрожат. Она отшатывается, но теперь уже я крепко, до хруста, сжимаю ее руку.
— Уничтожу, — шиплю, дергаясь второй рукой за стволом.
— Что, — вот так? Прямо здесь? В храме? — Альбинос усмехается окровавленным оскалом. — Даже без медового месяца, да, Тигр? Ну, да. Зачем тебе медовый месяц, правда? Так даже проще, — моя наследница уже и твоя жена, и голову ей забивать больше любовью дурацкой не нужно. Так все просто.
— Артур! — в ее голосе отчаяние и паника, и меня уже раскурочивает на хрен. Рассыпается счастье — с грохотом, острыми осколками разрывая все, во что успел так глупо, по-идиотски поверить. И еще. По-другому разрывает. Выходит, — не знала она ничего о нем. Ни при чем была. С самого начала.
— Что он говорит? — разворачивается ко мне, — а лицо такое бледное, что страшно за нее становится. — Кто он?
— Твою мать, Змей, не здесь! — Альбинос пытается дернуть Свету на себя, и Змей тут же бросается на него.
Все, — как в плохом, нелепом кино, как в замедленной съемке.
В церковь врываются люди Альбиноса.
Под пальбой я успеваю бросить Свету на пол, позади нас валятся трупы. Мои парни тоже не отстают, — и вот уже, кажется, в живых остаемся только я, Света, Змей и бессмертный, блядь, Альбинос.
Убери все это, — рычу Сергею, только что снявшему последнего из ворвавшихся в храм. Молча кивнув, он утаскивает тела, выбрасывая их под грозовой ливень.
— Света?
Твою мать! Струйка крови на виске и глаз не открывает!
Блядь! На хрена я все это вообще устроил? Жили бы себе спокойно вдвоем, из дому бы не выпускал…
— Света! — кажется, уже ору, лупя по щекам, пытаясь привести ее в чувство, — но ничего, ни хрена не выходит, — дышит, еле слышно, с хрипом, но лежит в руках, как тряпичная кукла.
И я могу только реветь на весь храм, прижимая ее к себе.
— Это — не конец, Тигр, — скалится Альбинос, — которому явно по хрен, что с его дочерью. — Это — только начало. Ты, сука, каждой каплей собственной крови мне платить за все, что сделал, будешь.
— Света? — тормошу ее, как сумасшедший, пока священник, наконец, не начинает лить на нее святую воду из чаши.
— Живая…
Глаза, наконец, с тихим вздохом, распахиваются.
Но…
Но в них такой ужас, что самого передергивает.
— Тшшшш, — пытаюсь успокоить, но, очнувшись, она начинает изворачиваться в моих руках, как уж на сковородке. — Все будет хорошо, малыш.
— Это был ты, — выдыхает она побелевшими губами. — Ты!!! — хриплым воем ужаса. — Ты!
— Я заберу тебя, моя девочка, — Альбинос, скрученный Змеем, таки протягивает к ней руку. — Или ты готов убить ее отца у нее же на глазах, а, Тигр?
Нет, блядь, я не готов. Ни к чему не готов. Особенно, — ко взгляду этому ее. В котором ужас переплелся с ненавистью.
Да, блядь. Я все забыл. Очень сильно постарался, чтоб забыть. А она вот, — вспомнила. И, если бы у меня был шанс поговорить с ней, что-то объяснить, то, возможно… Нет, не простила бы, но, может быть, смирилась. Поняла бы хотя бы, почему. Но — так… Так я потеряю ее навсегда. Слишком грамотно разыграл карты Альбинос. Слишком я расслабился, не подумав, что он с такой стороны зайти может. Слишком поверил, что мы спрятаны с ней от всего мира. Все — слишком.
— Отпусти. Отпусти меня, Артур.
И мольба в голосе такая отчаянная, от которой снова всего переворачивает и на куски разрывает.
— Нет, — и снова все как будто со стороны.
Будто не мои губы, а чьи-то чужие, ставшие деревянными, каждое слово произносят льющимся и тут же застывающим перед нами в воздухе металлом.
— Как ты не понимаешь! — дрожит вся, задыхаясь. — Я не могу стать твоей женой! После того… После всего этого!
Но от меня уже так просто не отшатнешься. Рука впивается в ее тело стальной хваткой.
— Нет, — оглушительно трещит, разрываясь, платье моей невесты, пытающейся, как рыба на берегу, все-таки вырваться.
— Артур, — тихий голос священника, будто ничего и не случилось. — Вы не можете взять невесту силой. Это противно Господу.
— Не можешь, — содрогаясь, неживым эхом, повторяет Света. Совсем без жизни в каждом звуке. — Не можешь. Ты…
Смотрю на свою руку, медленно разворачивающую ствол на молодого священника.
— Венчай, — снова выплевываются расплавленным металлом слова. — Ты произнесешь эти слова и станешь моей женой, Света. Или я сейчас убью их обоих.
И снова ужас, полыхающий огненным пламенем в ее глазах. А перед моими — пелена, — черная, жуткая, с кровавыми отблесками. Сквозь которую кружится перед глазами пол церкви, залитый кровью. Оскал Альбиноса, который уже знает, что победил с капающей по подбородку кровавой струйкой. Жуть в глазах, которые еще недавно, до рези в груди, светились любовью. И разорванный грязный букетик, который она судорожно мнет в руках, впиваясь нежной кожей в шипы.
— Неужели ты действительно такое чудовище? — выдыхает, почти не дыша.
— Я сказал уже, Света. Сказал, что не отпущу. Венчай!
Опуская ее на ноги, крепко прижимая за талию.
— Все равно не отпущу, — рычу, глядя на беззвучно открывающиеся губы. — Или два трупа — и я все равно тебя забираю, или мы сейчас спокойно венчаемся и уезжаем.
— Пообещай, что никого не убьешь… — уже обреченно, уже ни на кого не глядя.
— Я жду, Света.
— обещаю быть верной, почитать тебя как главу нашей семьи, заботиться и поддерживать тебя в болезни и здравии, в печали и радости, в бедности и богатстве, обещаю быть верной и преданной тебе до последнего шага моей земной жизни, — глухо, безжизненно звучит ее голос, разрывая мне виски.
— Клятва, данная так, ничего не значит, — бормочет священник.
— Не тебе решать, — собственный глухой голос ураганом разносится по церквушке. — Заканчивай.
Ее рука в моей застывает в лед. Даже дрожать перестала. Вся в статую превратилась, вся замерла. И таким же ледяным был поцелуй, который я таки вырвал из нее.
— А теперь — домой, — не думал, что придется нести на руках жену вот так, волоча, чтоб не сбежала и не сопротивлялась.
Не глядя на меня, она бросила затравленный взгляд на Альбиноса и судорожно сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу до крови.
— Я вытащу тебя, доченька, — бросает Альбинос нам вслед, от чего тело моей жены снова дернулось.
А я лишь проклинаю себя за то, что не убил вовремя эту мразь. Но уже — ничего не вернуть. Ничего.
Все разметать на хрен хотелось, — вот оно, счастье, распирающее нас, молодоженов! Все вокруг крушить и разносить в хлам!
Но я лишь упрямо прижимаю к себе тело женщины, ради которой готов был на все, и которая уже никогда не будет моей.
Ни-ко-гда.
Оглушительно металось стуком отбойного молотка по грудной клетке, вырывая с ребрами и мясом все то, во что мне сдуру удалось поверить. Вырванное у жизни, сворованной счастье закончилось.
И ведь я знал.
Знал, что так будет. До тех пор, пока сам себе не отшиб память, поддавшись этой вере.
Но, может, мне хоть что-нибудь, хоть как-нибудь еще удастся спасти, исправить? Объяснить, в конце концов!
Все, что мне теперь осталось, — хвататься, как за соломинку, за эту глупую надежду.
Она ведь меня любила, — любила искренне, по-настоящему. Она ведь должна меня услышать… Пусть не сейчас, не завтра, даже не через неделю. Но рано или поздно ведь должна!
Только зверь внутри рычал, подпевая колошматящим каплям по венам.
Рычал, извиваясь от слепящей боли.
Не услышит.
После того, как так любили, — уже не прощают. Так — еще больнее.
Сам бы разорвал. Если бы так со мной. На хрен разорвал бы и даже не оглянулся бы, переступая. В черную ненависть такая любовь обращается. В страшную ненависть, сжигающую все.
— Давай только без глупостей, — хриплю, устраивая ее на сидение и пристегивая. — Мы все выясним. Дома.
Всхлип и закрытое руками лицо служит мне ответом.
Сжимаю челюсти до хруста и только стараюсь не гнать. Любой жест, любое слишком резкое слово или движение, — и снесет. Снесет нас обоих на хрен. В такую пропасть, из которой уже даже по кусочкам не выползти.
Привожу в свой загородный дом, — о домике в поселке можно уже даже не думать.
Зато здесь — крепость. И охрана. Только разве что колючей проволоки не хватает. Дворец и бункер в одном флаконе.
Дергается всем телом, когда я прикасаюсь, чтобы взять ее на руки и вынести из машины.
— Сама могу дойти, — бормочет рваным хрипом. Опять — безжизненным.
— Жену на руках положено в дом вносить, — цежу сквозь зубы. Подбрасываю выше и медленно иду со своей бесценной ношей на руках, не обращая внимания на ливень и молнии.