19 Глава 19

— Выпей, — едва переступив порог гостиной, утопающей в цветах, наливаю ей хороший стакан коньяка.

Думал, заехать сюда после брачной ночи, показать ей наш дом. Пять тысяч роз заказал. А теперь — только задохнуться от их запаха. От мыслей о том, как все могло бы быть по-другому. Как все, мать его, должно было быть!

— Просто. Молча. Выпей, — отбрасываю руку, попытавшуюся слабо оттолкнуть и буквально вливаю в рот. — А теперь — ванна.

Она мотает головой, скребется ногтями о мою грудь, но я уже не обращаю внимания, просто тащу.

— А дальше? — вскидывает голову, как только на нее полилась горячая вода. — Будешь держать в подвале и насиловать, да? Так ты любишь, Тигр? Так тебя вставляет?

— Дальше мы просто сядем у камина и поговорим. Если ты обещаешь, что ничего с собой сейчас не сделаешь, я оставлю тебя пока здесь одну.

— Я? — резкий смешок бьет меня насквозь, обжигая и пронзая одновременно. — Это ты со мной все делаешь. Ты!

— Не закрывай дверь, — оставляю ее в воде прямо в одежде. В разорванном грязном платье, которое мечтал снимать с нее медленно и нежно. Не могу сейчас притронуться даже, чтобы его снять. Рефлекс у нее сработает. И тогда — все уже. Никто никого не услышит.

— Твою ж мать, — ору, лупя по стене до крови на костяшках, оказавшись в своем кабинете.

И повалиться на пол хочется и блевать судорожной кровью, — от того, что ничего уже и близко, на десятую часть даже не будет так, как раньше. Кожу на себе когтями рвать.

Надо было следить за этой тварью. Не подпустить его и близко. Надо было… Рассказать ей все, пока она еще не вспомнила сама? Да… Пока еще любила… Пока ужаса того, прежнего, не ощутила заново… Надо было… Но… Слишком я боялся ее потерять.

* * *

Света.

День, который должен был стать самым счастливым в моей жизни, превратился в самый жуткий кошмар.

Я так и лежала в наполненной им ванне, — даже с какой-то ароматной пенкой, от чего хотелось истерично рассмеяться, — надо же, как трогательно, даже о пенке позаботился! — и все, чего мне хотелось сейчас, — нырнуть с головой под воду и больше не выныривать.

Ногтями скребя по стенкам ванны, сдирая их до мяса, так и делала.

Вдох, — и головой под воду. Пока темнеть перед глазами не начинает.

Но и без воды, без удушья — перед глазами темно.

Мрак. И жуть.

Господи, как больно!

Больно так, что дышать нечем, — и только вот эта, физическая боль от сорванных ногтей хоть как-то приводит в чувство, пусть и ненадолго.

Я бы завыла, — да только голоса нет.

Ничего нет, — и дыхание становится хриплой судорогой.

Я бы не поверила.

Ни за что бы не поверила, расскажи мне кто-нибудь хотя бы часть того, что произошло сегодня.

А лучше бы и вовсе не дождалась этого дня, в который так верила, о котором даже и не мечтала.

Господи, да лучше бы он изменил мне с той брюнеткой и вышвырнул, как ненужную тряпку на улицу! Я вернулась бы к своей забытой с ним уже жизни, пусть и подвывая, скуля от боли, но все-таки живая. Не умерло бы настолько все там, внутри.

Но оно еще и не умерло.

Оно разрывается, рокочет обжигающей лавой и взрывает каждую клетку, каждую вену. Взрывает такой болью, от которой нет никаких лекарств, никакого забвения. Кажется, даже если я сейчас просто утоплюсь, то все равно буду корчиться от боли и ужаса, став бесплотным телом.

Кто он? Человек, надевший мне сегодня на палец против моей воли кольцо? Кто???????!!!!!!

Даже имени его не могу произнести, даже в мыслях. Не могу!

Он говорил мне, что жесток, говорил, что не отпустит, — но разве я верила?

А во что я, собственно, поверила вообще?

В нежность его, в ласку, в то, как он на руках меня качал?

Сжимаюсь от боли и снова заныриваю головой в пену.

Господи! Какая нежность, какое тепло, — он же сам меня насиловал, сам бил, сам до такого состояния довел!

Казалось, что любил, — а, может, я просто была для него удобной игрушкой?

Пока не отдавалась, непослушной была, — насиловал и избивал, а после — сама отдавала все, чего ему хотелось, — и вот это только он и любил?

Упала, головой ударилась, — и меня будто вышвырнуло из реальности.

Перед глазами другая совсем реальность поплыла.

И тоже — с выстрелами, как и наша «свадьба».

Тут же перед глазами Лида в луже крови появилась. И он, ногой сорвавший с петель дверь того бара, в который нас завезли. И выстрелы, — оглушительные, что долго еще гулом в голове звучали. Так громко, что я и не слышала почти ничего.

Все нахлынуло — в одночасье.

Как в подвал меня бросил, как платье на мне раздирал, как рычал, не слушая моей мольбы…

И как запись поставил, в которой Галю убивали.

Боже!

Кто же он?

Кто же он на самом деле, этот монстр, в котором нет ничего человеческого?

И — зачем я ему?

Это что было — извращенная любовь насильника к своей жертве? Типа — стокгольмский синдром наоборот?

Хочется закрыть уши, чтобы не слышать. Выстрелов этих не слышать, — тех, первых, и теперешних. Голоса его не слышать, — жестокого, холодного, стального. Того, которому все равно. Плевать. Плевать, — хочу я с ним быть или не хочу.

Зачем? Зачем ему все это?

Глухо, медленно в сознание прорываются слова того человека, что назвался моим отцом.

Враг его, да, так кажется? Да… Враг.

Выходит, — что же?

Сначала он меня похитил и насиловал для того, чтобы врагу своему так отомстить? А потом? Потом решил, что лучше на него давить через меня? Любящую и привязанную к нему жену? Или — не очень любящую? Что дальше? Он запрет меня опять в каком-нибудь подвале и будет издеваться? Условия свои тому человеку выставлять? А если тот не согласится — что? По частям ему меня высыласть будет?

Не понимаю.

Ничего уже не понимаю, — а в сознание зачем-то врезается его тихий, с легкой хрипотцой, такой родной, такой ласковый голос.

«Девочка моя… Лучик мой… Тобой живу…»

Зачем?!!! Зачем он так, Господи?!!!

Лучше бы так из того подвала меня бы и не забирал. Лучше бы сразу того незнакомого мне отца шантажировал! Зачем влюблял? Зачем верить в эту любовь заставил? Он же не тело, — он же сердце, душу этой своей якобы любовью мне изнасиловал! Зачем?

Сажусь, обхватываю себя руками за ноги, и понимаю, — только одного хочется. От себя самой убежать. Убежать так далеко, чтобы не вспомнить!

Где тот волшебный ластик, что однажды мне уже стер память?

Я бы сейчас всю ее стерла.

Нет, даже не так.

Пусть его жестокость, пусть то, что он сделал тогда со мной, — пусть это даже останется. Любовь бы эту чертову, проклятую стереть, все с того самого момента, как в себя прорываться понемножку начала.

Зачем он говорил мне о любви?

Зачем ласкал так сумасшедшее?

Зачем с ума сводил одним взглядом своим бешенным, безумным, — таким, от которого дрожью счастье по венам растекалось?

Или это — тоже такая его месть тому, кто был его врагом?

— Света? Ты долго.

Появляется в проеме, а я отшатываюсь, больно впечатываясь в стенку ванной. Глаз на него поднять не могу, голос его слышать — просто пытка. Не могу!

— Вода уже остыла, — он слишком близко, его дыхание шевелит волосы на плечах.

— Замерзнешь.

Хватает на руки, — но не могу, не могу его прикосновения чувствовать. Кожа от них горит, как от раскаленного железа.

— Что? Уже насиловать жену пора? — выдыхаю, зажмуривая глаза до боли в веках. Не перенесу сейчас его взгляда, в истерике забьюсь! И ведь ведет себя так, как будто ничего и не было! — Если не выйду, — что? Бить будешь, или собак на меня спустишь?

Пытаюсь выскользнуть из его рук, отбиваюсь, молочу кулаками по груди, по лицу, — но он даже и не замечает. Да и — что это для него? Даже не укус комара, так, пылинка. Ничего против него не могу. Совсем ничего.

Обхватывает и таки сдирает это дурацкое платье.

— Тшшшшш. Перестань дрожать, — и голос, — ласковый, с болью, губами к волосам прижимается. И больно так, что снова режет, каждый миллиметр меня самой режет, вонзаясь со всех сторон, но каждый раз — прямо в сердце. Насквозь. — Ты знаешь, я тебе никогда не причиню вреда.

Не слушает, не отпускает. Заворачивает, как гусеницу, в полотенце и уносит в гостиную.

Здесь все, как я мечтала когда-то.

Мы где-то далеко, за городом, нет его важных дел, нет людей. Потрескивает огонь в камине, вокруг все в разноцветных розах, — огромные вазы, я таких огромных даже никогда не видела. И только мы вдвоем. Вот она, моя сказка.

Только от платья остались одни ошметки, душа истекает кровью, а кольцо на пальце так жжет, что слезятся глаза. Все ложь. Ложь и предательство.

— Я заказал креветок и сыры, все, как ты любишь, — как ни в чем ни бывало, усаживает меня, прямо в полотенце, за стол, подымая крышку над огромным блюдом с дымящимися креветками. Наполняет высокий бокал крепкой вишневой наливкой. Наклоняется, укутывая мои босые ступни в мягкий плед.

Почему? Почему он ведет себя так, словно ничего не случилось?

И… Какой разговор нас сейчас ждет?

— Тебе нужно поесть, — подносит к моим губам вилку с наколотой кветкой, а меня снова дергает, — как будто, если я откажусь, сейчас надавит мне на челюсть и протолкнет в рот силой.

— Света! — напускное спокойствие тает, и вот уже в его голосе прорывается рычание. Как тогда… Как…

— Твою мать! — бьет с силой кулаком по столу, сжимая челюсти так, что я даже слышу хруст. — Прекрати от меня уже шарахаться! Ты всерьез могла поверить, что я собирался тобой кого-то шантажировать? Я же отпускал тебя, Света! Сколько раз отпускал, а? Не хотел ведь, с ума сходил, — а отпускал! Я похож на того, кто решает свои вопросы вот так? Через маленьких девчонок? Я, Света, все свои вопросы по-другому совсем решаю. И ты должна бы это понимать! Ты, мать его, знать меня должна бы уже!

Вот теперь, — зверь. Злой, разъяренный. Нависает надо мной всей мощью своего огромного тела, всей яростью. Кажется, стол огромный, дубовый, сейчас перевернет и в щепки все вокруг разметает.

Но именно теперь мне почему-то совсем не страшно.

Нет. Не боюсь я этого зверя. Каким бы он ни был — не боюсь. Даже после всего, что о нем вспомнила. Ни капли.

И сердце мне говорит, что он прав. Никогда бы так не поступил, никогда бы не использовал меня в каких-то целях. А еще… Что вреда он мне не причинит. Не сможет. Никогда.

Но… Разве он уже не предал моего сердца? Или это сердце предало меня, обманув?

— Знать? — я горько усмехаюсь, закрывая глаза. — В том-то и дело, Артур. Я, кажется, совсем не знаю, кто ты. Смотрю на тебя, — и не знаю, понять не могу, — кто же ты такой? Тот, кого я любила, никогда бы так не поступил. Не применил бы силу к женщине. Тем более… Так…

Горло сжалось до невозможности. Будто снова ощутила на себе его руки, и… Член, который он всовывал мне в это горло насильно. Даже задыхаться начала.

— Ты моя, — хрипло бормочет, безумно проносясь глазами по моему лицу. — Моя, — гладит щеки, проводит пальцами по векам. — Не отпущу я тебя. Никогда уже не отпущу… Я же люблю тебя, малышка моя, лучик мой единственный! Так люблю, что самого рвет на части. Не могу уже отпустить, понимаешь?

— А я? — слезы брызнули из глаз фонтаном. Вот же он — мой самый дорогой, самый любимый. Тот, к кому прижаться при любой беде должна! Тот, кому ту клятву не под угрозой дать собиралась, а всем своим сердцем прокричать была готова. Тот, от кого мне теперь самой неизвестно как защититься. — Что я должна думать теперь? Чему верить?

— Себе, Света, верь. Сердцу своему, — и глаза его — так близко, болью полыхают. Такой болью, что саму до костей прожигает.

— Как я могу ему верить? Оно меня уже обмануло, — выдыхаю, обхватывая колени обеими руками, а внутри все сжимается, в лед превращается, и раскалывается — в крошку болезненную, острую, режущую на мелкие кусочки. Если бы могла, — блевала бы сейчас, наверное, этим самым сердцем, так скручивает, так крошится оно на мелкие кусочки. Так бьется, разрываясь, что само выпрыгнуть, помертвевшее пытается.

Накрывает мои руки своими, к коленям прикасается, — а меня уже не дергает, меня судорогой бьет.

И снова все плывет перед глазами, — как ласкал, — жадно, ненасытно, нежно, как сдерживался в ту нашу самую первую ночь, как в глазах его нежность и любовь сумасшедшая плескалась, — больше, чем тот океан, что шумел за нашими окнами. Как верила я этой любви, как тянулась, как растворялась в ней, — саму себя растворила, вся отдалась, без остатка, до капельки.

Сердце мое, — оно же в нем было, им одним только билось, ради него глаза светились… Все ради него… Ради него одного…

Был бы просто жестоким насильником, — насколько бы было сейчас все легче, понятнее…

А так, — не могу! Сама себя предаю и раздираю сейчас на кусочки!

— Не трогай меня. Пожалуйста. Не прикасайся, — еле выдыхаю сквозь сдавившее спазмом горло.

Даже не веря, что услышит, — разве такие, как он, такие, что на поступки те способны, могут кого-то слышать?

Но он вздрагивает, будто его плетью ударили, — и сам от меня отшатывается.

— Света… — впивается руками в волосы, и столько в голосе боли, что даже не знаю, чему уже верить. Ничего не знаю. Как будто и самого его разрывает сейчас не меньше, чем меня. Но — разве это возможно?

— Скажи мне только одно, Артур, — сама не понимаю, откуда берется голос. — Он — правда мой отец?

— Да.

— И ты знал? С самого начала?

— Да, Света. Знал. Потому и забрал тебя.

— И… Он твой враг? Непримиримый?

— До тех пор, пока один из нас будет жить.

Не поверила бы. Вот в то, что ради денег или выгоды какой-нибудь Тигр на мне жениться хотел, — никогда бы не поверила. Слишком хорошо его знаю, слишком хорошо его я чувствую. А вот вражда, — она как страсть, — это личное, глубокое. Вот в это — поверю, даже сомневаться не приходится. Размажет он того, кто ему дорогу перешел, разнесет в щепки того, кого ненавидит, — любыми способами. Слишком хорошо его знаю. И страсть его. И ярость нечеловеческую. Как и любовь, — в которую, дурочка, поверила. Он мог. Чтобы отомстить, — и не на такое мог пойти.

— Отпусти меня, — совсем тихо, ни на что не надеясь. Кроме…

— Если ты когда-нибудь меня любил, если хоть одно твое слово, хоть одна твоя ласка была правдой, если хоть что-то ко мне чувствовал, пусть даже в порыве страсти, хоть однажды, — отпусти!

— Нет, — упрямо, жестко, и челюсти так сжимает, что даже на расстоянии слышу, как хрустят зубы. И кулаки так страшно сжимаются, что, кажется, пальцы его сейчас затрещат.

— Все равно венчание ничего юридически не означает. Если ты хочешь его убить и наследство через жену получить, — ничего так не получится. А в ЗАГС я с тобой не пойду. Не будешь же ты мне ломать пальцы, чтобы я с тобой расписалась.

Никогда не видела у него такого взгляда, — лютый, бешенный, нечеловечески злой. Как ураган, который бы сейчас меня размазал бы на атомы.

Вот сейчас — реально стало страшно. Нет, — я таки его не знаю, совсем, ни капельки. В одну секунду поняла, — такой убьет, и не задумается.

— Ты давно юридически моя жена, Света, — бросает даже как-то устало, несмотря на промелькнувшую ярость. — С самого первого дня, когда мы приехали. Думаешь, я не мог бы без тебя оформить все документы?

— Там не моя подпись, — еле двигаю онемевшими губами. — Ты ничего не добьешься, Артур! Я докажу, экспертиза все покажет!

— Ты. Моя. Жена. — яростно, со злостью, и снова эти сжатые до хруста кулаки, — теперь уже я просто дергаюсь от его накала.

— Но… Зачем?! — уже и не пытаюсь остановить слез, которые льются по щекам, заливая грудь.

— Я тебя ни к чему не принуждал, Света. Не заставлял. Не давил. Поздно. Обратной дороги для тебя — уже нет. Для обоих нас — нет ее уже, понимаешь?!

Нет, не понимаю. Ничего я уже не понимаю, — и понять не могу. Виски только гудят и голову будто стальными тисками сжимает. Ни себя, ни его, — вообще ничего не понимаю. Все перед глазами расплывается. И никак в целое, в то, что понять возможно, сложиться не может. Никак!

— Иди спать, Света. Пока мы не наговорили и не наделали лишнего, — голос спокойный, но я просто физически чувствую бушующий под всем этим ураган.

И — да. Это все, чего я сейчас хочу, — уйти, быть от него подальше. Подальше от всего этого кошмара, имя которому — Артур. В идеале, — так далеко, чтобы больше не увидеться с ним, никогда. Чтобы забыть все, что было с самого начала той поездки, как страшный сон. Забыть и не вспоминать никогда. Только сейчас больше нет ласковых рук, которые меня закачают и утешат. Которые отодвинут эту страшную пелену так далеко, что она никогда больше не прорвется в мою жизнь. Нет. Теперь вся моя жизнь, — страшная, темная пелена, — и нет от нее спасения!

— Спальня направо по коридору, — бесцветным голосом бросает он, отвернувшись. — Не промахнешься.

Даже кивнуть не могу, — едва сползаю со стула, и, как привидение, на еле ступающих и не гнущихся ногах, выскальзываю из гостиной.

И правда, — не промахнуться. В коридоре дорожка из лепестков роз, — и от их ряби разноцветной будто вспышки перед глазами выстреливают. Огромная дубовая дверь приоткрыта, — и я вхожу в роскошную комнату, прямо как в старинных дворцах. Здесь все сияет, постель усыпана темно-красными лепестками, воздух весь пропитан розами и еще каким-то, еле уловимым ароматом. На кресле рядом брошен тончайший прозрачный пеньюар, на столике у зеркала, — камнями в темноте сияют колье и серьги.

«Дороже всех сокровищ, дороже жизни», — читаю, подняв к глазам, гравировку на внутренней стороне колье. И оно тут же выпадает из рук, прямо на пол.

Это — даже не сказка, это — больше, волшебнее, чудеснее всего, что я когда-нибудь могла бы себе представить.

Впиваюсь ногтями в ладони до самой крови, на миг представив, какой могла бы быть эта наша ночь.

Только сейчас я зарываюсь лицом в подушки с лепестками, — онемевшая, пронзенная насквозь ослепляющей болью. Надеясь лишь на то, что ОН не войдет сюда, не ляжет со мной в эту постель, не тронет, не прикоснется! До дрожи во всем теле боясь этого… Надеясь, что мне когда-нибудь удастся вырваться из этого сказочного замка, который стал моей клеткой, — так же, как и тот подвал когда-то. Мечтая только об одном, — вырваться отсюда, вырваться от него….

Какой же страшной оказалась моя сказка!

И лепестки роз, — как кровавые пятна на нашей жизни…

Впилась руками в подушку, и вся сжалась на постели, затрясшись от холода под мягким теплым одеялом.

Он же не войдет? Он же не станет требовать сейчас от меня супружеского долга? Не возьмет же силой?

Я уже ничего не знаю. Но… Нет, он так не поступит, он не сможет, — изо всех сил орало сердце. Иначе… Иначе весь мой мир, вся я разорвусь в хлам!

Он не такой… — успокаивала я себя последними крупицами надежды. Он же все-таки меня любил…

И содрогнулась, когда толкнулась дверь.

Тигр, не Артур на пороге. Пьяный, с бешено сверкающими глазами, со сжатой челюстью. Пошатываясь, направляется к постели.

— Не надо, — одними губами, как будто вот сейчас, вот именно в этот миг всю силу из меня вытянуло. — Не трогай меня…

И только его то самое, такое долгожданное «ты моя, Света» — гудит в ушах зловещей памятью, теперь наполняя меня ужасом.

Тигр.

Одно, только одно сейчас желание, — крушить, рвать и убивать. На кусочки разодрать суку Альбиноса, — даже Свету бы оставил, пусть даже и в таком безумном состоянии, — но я, блядь, обещал ей, что его не трону, что ее блядский папаша останется жив.

И я, мать вашу, просто не могу сейчас не сдержать слова! Слова, данного у алтаря, мать вашу! Не могу!

Думал, — отойдет, хоть немного отойдет, сможет хотя бы увидеть, понять, — чувства, они же не в словах, она же ощущает меня иногда даже больше, чем я сам!

Верил, — никуда наша ласка деться не сможет, прикоснусь, — и никаких слов не будет нужно. Нет, пояснить, конечно бы, пришлось, — но разве вопрос в словах? Слова, поступки, события, — их же как угодно подать можно! Вот как ублюдок изгалился, — и ведь под таким углом, что я, дескать, ее себе забрал, чтоб на него влиять, — тоже увидеть картинку можно!

Все можно переиначить, развернуть, — логика, факты, — все переменчиво, все зависит от соуса, под которым подается, — мне ли не знать?

Но она же, блядь, просто знать должна! На том, подкожном, бессловесном уровне, когда даже в глаза смотреть не нужно, когда замираешь одним дыханием, — и все понимаешь! Это не разум, не логика, не глаза, — это то самое, что связало нас с ней намертво и уже не отодрать!

Не Альбиносу, даже не памяти своей проснувшейся в самый не тот момент поверить она должна была, даже не мне, — себе, себе самой поверить!

Но жутко. Жутко от того, как шарахается от меня, с каким ужасом в глаза мне смотрит, — и губы, блядь, дрожат. Не от обиды, блядь, — от страха, от непонимания дрожат, — а я страх же этот всю жизнь за версту чую!

И это — самое страшное. Изнутри выжигает. Боится! Меня боится мой лучик!

Это, блядь, с ума сводит и бешено рычать заставляет с непреодолимой потребностью крушить все на свете! Все вокруг на хрен разнести!

Разве все, что было, — не пересилило той блядской памяти? Разве на чашах весов оно не сильнее для нее?

Ясен хрен, что ей нужно время. Как-то переварить все это, и…

Не знаю. Понять? Да как такое понять? Когда я сам, здоровый мужик, не понимаю!

Но… Всего, что угодно, ждал.

Пусть бы орала, пусть бы по морде лупила, посуду бы всю на хрен перебила бы в доме, — но не это. Не ужас этот жуткий, в глазах застывший, не то, как дергается от меня, как рвет ее от одного прикосновения!

Монстра она во мне видит.

Не того, каким был с ней все это время, — а того, кто в подвал ее забросил и насиловал. Будто и стерлось все остальное, все, на хрен, что было!

Вот этого — не ожидал.

Понимал, что вспомнит, но не думал, не представлял, что так монстром, насильником для нее и останусь. Ведь должна же чувствовать, что никого, ничего дороже, чем она, для меня просто нет! Нет, и не будет никогда в этом гребанном мире!

Но не чувствует, не помнит, шарахается. И разговора, — никакого, — не получится, это я уже начал понимать в гостиной.

Отправил спать, — и блядь, пошел в разнос.

Только, блядь, расколотая кулаком стена и раздолбанная мебель ни хера не решают. И пар не выпустил даже. И вискарь, что заливаю в глотку, — ни хрена не поможет.

Уехал бы, чтоб ей лишний раз на душу не давить, — но как оставлю?

Нет, — нужно поговорить. Сейчас. Иначе, кажется, будет поздно. Иначе, если сейчас все не объясню, — потеряю навсегда. И сам тогда сдохну. Пусть и хотел бы оставить в покое, дать успокоиться, — но не могу. Нельзя сейчас ее вот так вот оставлять.

— Не надо… Не трогай меня, — выдыхает одними губами и сжимается в комок, стоит мне только появиться. И, блядь, — снова этот ужас, на хрен, вселенский, в глазах! И снова крушить все вокруг готов, — ну как так-то? Неужели, — совсем, никакой маленькой лазейки в ее сердечке нет, через которую все то наше, что было, ей ничего не скажет?

— Света! — сам не понимаю, как из горла вырывается рычание.

Стараясь не смотреть в глаза, ловлю за талию, притягивая к себе. И, блядь, — как всегда, — задыхаюсь! От запаха ее, от кожи, от того, что она рядом! Задыхаюсь — до одури, — неужели она не чувствует?

— Ты должна меня выслушать. И услышать. Поверь, — я горло бы себе перегрыз за то, что сделал, если бы это могло бы что-нибудь исправить.

И, как бы мне не хотелось скрыть от нее всю мерзость, приходится рассказывать все с самого начала. С того, кем был на самом деле ее папочка-Альбинос и чем занимался.

Наша брачная ночь длится на рассвета. Самая жуткая ночь для обоих. Как будто все умирает этой ночью, — и уже не воскресить. Умирает в такой страшной агонии, что я не понимаю, как мир стоит на месте, а не взрывается, не корчится в этой боли.

— Дай мне побыть одной, — шепчет она, так и не подняв на меня глаз, когда я заканчиваю. — Пожалуйста.

Киваю, выпуская ее локоны из рук. Все бы сделал, лишь оградить ее от этой правды. И оставлять ее сейчас больно. Но должен. Есть вещи, которые нужно пережить в одиночку. Ей нужно все переварить, — и знаю, как это не просто.

Ухожу в свой кабинет, плотно и тихо закрывая за собой дверь.

Полуживой, опускаюсь в кресло, плеснув в стакан виски.

Простить — невозможно, я знаю. Остается только верить, что сможет понять… А если нет… Это приговор для нас обоих, — страшнее, чем спустить у виска курок. Но я верю в нее. В свой лучик, который не погребет под всем этим дерьмом нас обоих. Верю.

.

И все теперь — только в ее маленьких руках. Мы оба. И чувство бессилия убивает так, как ни одна пуля не заденет.

На нее — одна надежда. От меня уже ничего здесь не зависит. Блядь, — если я только мог! Зубами бы наше будущее выдирал! Но, кажется, — одно лишнее слово, — и все развалится на хрен окончательно, засыпав нас обоих.

* * *

— Лучик? — не заметил, как стемнело, так и просидел в кабинете до самой ночи. Впервые в жизни нажрался почти в хлам. Но каждый шорох в доме слышал, — она не выходила. Забилась в спальне, и я всем нутром чувствовал ее горячие слезы, которые обжигали — не ее, меня.

— Нужно поесть, — хрень какая-то из деликатесов, что еще, кажется, в прошлой жизни заказывал.

Так и сидит на постели — в ночной рубашке до пят, белой, на привидение похожа.

Блядь, — как же мне хочется сейчас ее обнять, отогреть, на руки взять, — и сжать изо всех сил, шепча ей, что ничего, кроме нас, в этой жизни же не важно. Не просто бледная — зеленая прям, прозрачная какая-то, и губы почти белые. Уже не она, я дергаюсь при одном взгляде на нее. А она — наоборот, — застыла. И смотрит, — вроде и на меня, только как-то сквозь.

— Свет, — осторожно присаживаюсь на краешек постели. Не знаю, что говорить, что делать, — нет во мне слов таких, нет их на земле, чтобы в чувство ее сейчас вернуть.

Даже прикоснуться боюсь, — рука дернулась, чтоб по волосам провести, — и тут же опала. Нельзя. Даже касаться ее сейчас нельзя.

— Свет, — ставлю рядом с ней поднос на столик и первый раз в жизни безвольно руки опускаются. Не могу. На такую на нее смотреть просто не могу! И, самое страшное — мы ведь оба сейчас такие, почти без жизни, на грани, — и сделать ничего тоже, блядь, не могу! — Я…

— Ты! — повторяет, как механическая кукла. — Ты, Артур, просто ошибся, — горькая усмешка, от которой ребра, кажется, лопают, разрывая грудь.

— Да, Свет! Да! Я — ошибся! Но, даже думая, даже когда был уверен, что ты его дочь, что виновата во всем, — любил! Любил и до последнего вздоха своего любить буду.

— И часто ты так… Ошибаешься?

Мне нечего сказать. И остается только сжимать кулаки.

— Любил, — выплевывает с горечью, как змею гремучую. — А если бы я не потеряла память? Что бы тогда было, а, Артур? Продолжал бы, да? Продолжал бы — до каких пор?

— Не знаю, Света, — наверное, я должен был соврать в этот момент. Сказать, что — не такой. Что все равно отпустил бы и больше бы не трогал. Но — не могу. Сам ведь не знаю, что бы сделал.

— Убивал бы? Жестоко? Страшно? — ее уже не трясет, просто смотрит на меня, как каменное изваяние.

— Я не знаю, Свет, — впиваюсь пальцами в собственные волосы. — Тогда не знал, что с тобой делать и сейчас не знаю, как бы поступил. Сам себе противен был, — это правда. Никогда женщин не насиловал, никогда не трогал. Но… Тогда я думал, что ты…

— Знаю я, что думал, — и снова, как привидение, глаза, голос, — все безжизненное.- Но как же ты потом? Прикасался ко мне, после всего, что сделал? Ты! Знал же ведь все! Почему не сказал? Почему не отпустил, еще тогда? Если любил?

— Не мог… — хватаю ее за плечи, и встряхиваю изо всех сил. Знаю, что не должен — но ничего не могу с собой поделать. — Не мог я сказать тебе, понимаешь? Как такое сказать можно? Я же тебя… Я же — все ради тебя сделать готов, Светттта!

— А отца моего — убьешь? — как тряпичная кукла под моими руками, ни грамма жизни. И я орать готов от этой безжизненности, — но, блядь, что это даст?

— Да.

Не стану ей врать. Чего бы не стоило, — а не стану. Не привык я врать, — а ей — так вообще не могу. Невозможно.

— Убью, Света, — холодно и спокойно. — Люблю тебя — больше жизни. Ты меня самого живым быть научила. Но даже ради тебя — от этого не отступлю.

— Я не знаю, — всхлипывает, снова обхватывая руками колени, — как будто от меня оградиться, защититься хочет. — Ничего уже не знаю, Артур. Ни про себя, ни про тебя. Время. Мне нужно время. Одного дня — слишком мало, чтобы переварить все это.

Время.

Наверное, она права.

Ей просто нужно время, — и я готов был ей его дать. Все, что угодно, лишь бы мой лучик снова была со мной.

Это блядское время растянулось так, что каждая секунда, кажется, длилась вечность.

Спал, — да что там спал, жил практически в своем кабинете, принципиально ночуя на диване и не ставя кровать ни в одной из комнат для себя. Кажется, поставить отдельную кровать означало бы признать, что все — разбито, что мы больше не вместе и просто сосуществуем рядом, в одном доме, как соседи, как чужие люди.

Но ей нужно было это самое время, — и я насиловал себя ради того, чтобы дать ей его.

Каждый миг замирая, слыша ее тихие шаги у двери кабинета. Надеясь, что сама войдет, — и хотя бы попытается заговорить. Может, захочет что- то еще выяснить, спросить? Хотя, — куда уж больше, я выложил ей всю правду, до мельчайшей подробности, — и про себя, и про то, почему так поступил и про папашу ее, которого по-прежнему так и не трогал, держа данное ей слово. Пока. Пока не трогал.

Мы с Мороком начали развивать туристическую сеть, — тут уже не парочка гостинниц у моря, тут уже все посолиднее, с прицелом на обхват почти всех европейских курортов.

Мое присутствие пока не требовалось, все вопросы решались дистанционно, — и я заливался вискарем с утра до ночи, иногда просто тупо пялясь в экран и почти них хера не соображая из его расчетов.

Только ее шаги делали меня живым, заставляя сердце начинать биться и замирать, оледеневая, когда она все же проходила мимо, так и не толкнув дверь. Даже не замедлилась ни разу, не остановилась.

Сам, как привидение, бродил по огромному дому.

Останавливался возле ее спальни и буквально видел, как она там вся сжимается в комок на постели, услышав мои шаги.

Долго стоял, — зная, что слышит, что чувствует мое присутствие. Ждал, затаив дыхание, — но чуда так и не происходило, заветная дверь так ни разу и не приоткрылась для меня.

И, шаркая, будто за эти дни вдруг стал дряхлым стариком, уходил прочь. Почти слыша ее облегченный выдох в этот момент.

— Света! — в ту ночь я был, кажется, особо пьян, — не знаю, мне уже стало трудно определить, кажется, я все время и не выплывал из этого дурмана. Но нервы больше не выдержали, — и я таки толкнул эту самую дверь, что намертво отделила меня от той, что стала всей моей жизнью.

— Неделя! — не обращая внимания на ее попытку отшатнуться, схватил за плечи, притянул к себе, — рука сама поползла к шлейке ее легкого платья, стягивая ее вниз, — и одуренно, до вспышек перед глазами начал ласкать ладонью ее плечи.

Как же я задыхался без всего этого, — без ее глаз, без этой бархатной кожи под моими руками, без ее тихого дыхания с легким всхлипом…

— Уже неделя, лучик, — шепчу, лихорадочно скользя губами по ее шее, притягивая сильнее, несмотря на ее слабые попытки вывернуться.

— Неделя, — сколько еще нужно? Я же подыхаю без тебя… Я же и часа без тебя прожить уже не могу… Хватит тебе времени, Света. Хватит. Уже все решено и предрешено, ты моя, как и я — твой. И решено не нами. Самой судьбой, чувствами нашими сумасшедшими, что сами по себе, против воли нашей с тобой прорасли! Такой любви — ее же не бывает, Света! Как ты не понимаешь? Прекращай…. Мы все равно не сможем быть отдельно… Сама же знаешь, — отдельно ни меня, ни тебя просто не существует!

— Пусти! — кулаки замолотили по моей груди, по лицу. — Пусти меня! — и, — Боже, — столько в этом боли, что, как бы пьян ни был, понимаю, — она сейчас серьезно.

— Ты заставил меня венчаться под дулом пистолета, Артур! Ты собираешься убить моего отца, не дав мне даже шанса узнать его! А ведь он — моя родная кровь, единственный, кроме бабушки, родной в этом мире человек! Знаю! Все знаю, что ты скажешь, но ты же ведь уже ошибся однажды! Ты все хочешь делать по-своему, да, Тигр? Сам выносишь приговор и сам приводишь его в исполнение! Ты что думал, — я буду тебе женой поневоле? Это — тоже твой приговор, да Артур? Если я буду против — ты ведь все равно сделаешь по-своему!

— Быть моей женой для тебя — приговор? — я ждал многого, но не такого. Верил, что за неделю, все в ней встало на свои места. Что наши чувства все же прорасли за это время сквозь слой этого кровавого и страшного для нее мессива. Тогда можно было бы говорить. Но… Не прорасли.

— Приговор, Света? — нависаю над ней всем телом, — уже даже не думая, что могу напугать. Бред это все! Не могу, не должен я ее пугать, не может она меня бояться, если чувствам, — не только моим, но нашим, — верит! А если боится, — значит, нет ее в ней, веры этой. Значит, — все без смысла.

— А как? — еще дальше отшатывается, прямо вжимается в окно и подоконник. — КАК, Артур?

— Я не собирался принуждать тебя к браку, — этот хрип, что вырывается из моей глотки, похож на агонию. И только судорожно сжимаюся кулаки, сами по себе. — Ты тогда не могла мыслить ясно, и мне пришлось…. Принять решение за нас двоих.

— И так будет всегда, да Артур? Если наши с тобой решения не будут совпадать, — то будет так? По дулом у виска, да?

— Света! — ору уже, как дикий зверь, — не понимая, как между нами успела вырасти такая непробиваемая, такая оглушающая стена. С каких пор мы перестали понимать и чувствовать другого, как продолжение себя? С каких? Нет, это просто невозможно! Я, блядь, как будто бы в другую, искривленную какую-то реальность попал!

— Уезжай. Собирай вещи и просто уходи. Если ты так считаешь. Если это для тебя — насилие и приговор. Уходи, Света, — не знаю, не помню, как, шатаясь, выходил из той спальни. Не помню, — пелена страшная, черная, ослепила меня на хрен. (3303c)