Глава 7. Варя

2 сентября 2019 года, понедельник

Подъём выдался тяжёлым.

Я никогда прежде не ложилась спать позже одиннадцати часов вечера, а вчера, хоть и вернулась в свою комнату около девяти, заснуть всё равно не смогла — ни разу не тихие разговоры и музыка совершенно не способствовали здоровому и крепкому сну. В общем, отключилась я около двух часов ночи, а встать нужно было в семь утра — сходить в душ, позавтракать и привести себя в порядок, потому что занятия начинаются в полдевятого, а Ярослав вряд ли собирается в универ.

Придётся самой о себе позаботиться.

В столовой пусто — наверняка после такой гулянки проснутся все ещё не скоро — но на кухне уже во всю кипит работа, и я решаюсь сунуть туда нос, чтобы не идти на учёбу голодной: не пугать же одногруппников адскими песнями умирающего в животе кита в первый же день! Тётя Валя суетилась, будто у неё десять рук вместо двух, и попутно раздавала указания ещё двум женщинам, которые колдовали вместе с ней.

— Будете прохлаждаться, я с вас три шкуры спущу! — стращала их Валентина, шинкуя огромным ножом луковицу, как заправский шеф-повар; оторвавшись на мгновение от своего занятия, она поднимает голову и замечает меня. — Здравствуй, детка! Ты рано встала.

— Ну, мне ведь на учёбу… — будто извиняясь, отвечаю.

— Садись, — указывает рукой на барный стул. — Сейчас тебя покормим.

Буквально успеваю моргнуть, как передо мной появляется дымящаяся тарелка с ароматной кукурузной кашей, приправленной кусочком сливочного масла и сахаром, а следом за ней — огромная кружка капучино со сливками и тосты с малиновым джемом. Собираюсь сказать «Спасибо», как рядом оказывается ещё одна порция аналогичного завтрака.

— Сомневаюсь, что в меня столько влезет…

— Вторая тарелка для Ярослава — он уже спускался и скоро придёт снова.

Эти слова вводят меня в ступор: Поляков в такое время на ногах? Разве он не любитель проспать всё на свете?

В ответ на мои мысли соседний стул отъезжает, и вот Ярослав уже сидит рядом.

— Тёть Валь, ты же знаешь, что я терпеть ненавижу эту хрень, — бурчит он. — Я не цыплёнок, чтоб это есть.

Перевожу на него взгляд и вижу человека, который явно не собирался вставать так рано.

— И слышать ничего не хочу, — зажимает уши ладонями Валентина. — Пока на кухне командую я, будь добр съесть всё, что тебе дали.

Ну, хоть кто-то прививает ему здесь хорошие манеры.

— Чего скалишься? — ворчит уже в мою сторону.

— Ничего, — отвечаю и закусываю губы, чтобы не рассмеяться.

Не выспавшийся Ярослав — то ещё зрелище.

Парень продолжает что-то ворчать себе под нос, но послушно берёт ложку и принимается уничтожать завтрак; я следую его примеру, и приблизительно десять минут, пока мы еди́м, между нами царит напряжённая тишина. Чтобы не зацикливаться на этом, я переключаю внимание на процесс готовки, которым руководит тётя Валя, и ненадолго отвлекаюсь от насущных проблем. Слышу какой-то шум из коридора, но его так перекрывали звуки кухни, что невозможно было понять, что это.

Что-то очень отдалённо похожее на забивание свай огромной кувалдой.

Когда моя тарелка и чашка пустеют, я благодарю Валентину за завтрак и натыкаюсь на недовольный взгляд Ярослава — что я уже успела ему сделать? Обхожу парня по дуге и иду прямо в свою комнату, чтобы одеться и взять необходимые принадлежности, но перед своей дверью застываю, как вкопанная. На её поверхности вижу свою фотографию — обычное чёрно-белое фото формата «А4», распечатанное с компьютера; держалась картинка на иголках — они были воткнуты в лицо в хаотичном порядке и, судя по состоянию иголок, вколачивали их молотком, не жалея сил.

Это ж как надо меня ненавидеть, чтоб заморочиться на такое…

Прикрываю рот ладонями, чтобы хоть как-то скрыть свой шок от невидимых свидетелей, и слышу шаги за спиной. Меня обдаёт ледяной волной, и волосы на затылке встают дыбом, но это всего лишь Ярослав. Пока тот хмуро изучает «тюнинг» моей двери, мозг лихорадочно сопоставляет послышавшийся мне из кухни шум с тем, что сейчас видели мои глаза — вот что это был за звук.

Но кто мог такое сделать?

Подозрительно прищурившись, поворачиваю голову в сторону Полякова, но вспоминаю, что он был со мной, когда это случилось — разве что он сделал это перед своим появлением в кухне, а я слышала что-то другое? — но когда вижу, как потемнело его лицо от злости, соображаю, что он «не при делах».

Зато прекрасно понял, кто приложил к этому руки.

— Сегодня в универ едем вместе, — выдаёт сквозь стиснутые зубы. — От меня ни на шаг не отходишь и делаешь всё, как я скажу — поняла?

Напуганная его резкой сменой настроения, киваю, но любопытство не оставляет в покое.

Кто всё-таки это сделал?

Пока я пытаюсь представить, кому успела настолько насолить, Яр хватает фотографию за уголок и резким движением срывает с двери; моё лицо всё покрыто маленькими дырочками, а я настолько впечатлительная, что начинаю чувствовать головную боль — словно это не лист бумаги, а кукла Вуду.

Пока я собираю свой рюкзак, а Яр уходит к себе, чтобы переодеться, мозг лихорадочно соображает, кому пришла в голову такая «блестящая» идея. Судя по тому, как вышел из себя Поляков, это была не просто показуха, чтобы запугать меня, а реальное предупреждение — не зря же он собирается на учёбу вместе со мной.

На улице топчусь возле гаража, жалея, что напялила пиджак — сегодня было достаточно жарко; пока избавляюсь от него, на крыльце появляется Ярослав и с хмурым видом идёт за машиной. Я уже привыкла к тому, что он вечно без настроения, но сейчас было что-то из ряда вон. Молча юркаю на пассажирское сиденье и стараюсь даже лишний раз не шевелиться, чтобы не разозлить его окончательно.

На парковке возле универа он здоровается со своими друзьями, и мы вшестером идём внутрь. По пути нам попадается девушка, которая вчера на празднике буквально глаза сломала, засматриваясь на Ярослава; она бросает было в его сторону игривый взгляд, но замечает меня и презрительно кривит губы. Отвечаю ей безразличным видом и кошусь в сторону Ярослава; он неожиданно тормозит, вытаскивает из кармана слегка смятое фото, которое было приколочено к моей двери, и швыряет его ей в лицо. Один из его друзей приподнимает бровь, явно не понимая, что происходит, пока я удивлённо разеваю рот, сразу поняв, кто додумался провернуть этот манёвр моего запугивания, а девушка, машинально схватив лист бумаги, бледнеет — даже слой тонального крема не спасает её от этого. И пока все проходившие мимо студенты залипают на это представление, Ярослав стискивает зубы, демонстративно берёт меня за руку и тащит вперёд.

Сказать, что я в шоке — это ничего не сказать.

Мы в полном молчании доходим до аудитории, при этом ловя на ходу заинтересованные взгляды как аккомодантов, так и сибаритов; мне приходится каждый раз задавать ему направление, но он и без моей помощи неплохо ориентируется — будто знает, куда идти. Когда добираемся до нужного кабинета, Поляков подталкивает меня в самый конец помещения и падает на соседний стул, раздражённо ероша волосы рукой.

Я боюсь его, но мне нужны ответы.

— Это она сделала?

Ярослав кивает, не глядя на меня, и я вижу, как ходят желваки на его лице — так он все зубы в крошку сотрёт.

— Умом она явно не блещет, — наигранно весело фыркаю, пытаясь разрядить обстановку: не хочу сидеть с часовой бомбой под боком. — Я бы придумала способ получше.

Ярослав хмыкает; он ещё и близко не остыл, но, кажется, ему нравится то, что я не распускаю нюни, испуганно прячась за его спиной.

— Она вообще редко использует свою голову по назначению.

Выдавливаю улыбку и отворачиваюсь, выгружая из рюкзака тетради, ручки и учебник по основам менеджмента; ради любопытства пролистываю приличную по толщине книгу: понятия не имею, как буду разбираться во всём этом. Когда всё необходимое оказывается на столе, поднимаю голову и изучаю пустую доску; в аудиторию подтягиваются одногруппники, среди которых легко отличить мажоров от обычных ребят. И пока я сканирую глазами присутствующих, Ярослав точно так же сканирует меня — аж щёки горели от его взгляда. Делаю вид, что не замечаю его интереса, но лицо предательски краснеет, и мне приходится прятать его за пеленой волос.

Когда в аудиторию входит препод, я изо всех сил пытаюсь вникнуть в тему предмета, но с сожалением осознаю, что, скорее всего, с первого раза сессию сдать не получится: мозг завис сразу после словосочетания «стратегическое управление». Старательно, но явно зря конспектирую лекцию, пока Яр прожигает во мне дыры.

— Может, хотя бы для вида прикинешься, что слушаешь преподавателя? — тихо шиплю, потому что не могу сосредоточиться, пока он так пристально на меня смотрит.

Парень фыркает.

— Я тебя смущаю?

— Нет, ты меня нервируешь.

Он тихо смеётся, пока я пытаюсь разобраться с его настроением — семь пятниц на неделе. Всё оставшееся время до конца пары он на меня не смотрит, и даже когда учебное время подходит к концу, не говорит ни слова — будто вспомнил, что он, вообще-то, меня недолюбливает. После учёбы Яр несколько минут болтает о чём-то с двумя парнями, пока я пытаюсь придумать, как решить домашку по математике — век бы её не видать… — и не схлопотать при этом двойку.

По пути домой Поляков то и дело бросает на меня косые взгляды — ждёт, что я расплачусь? — и тормозит у какого-то магазина.

— Сиди тут, сейчас вернусь, — тяжело вздыхает, будто это я вынудила его остановиться и забежать за покупками.

Справляется он и правда быстро; зашвыривает что-то на заднее сиденье, и мы наконец-то едем домой; там я первым делом перехватываю пару бутербродов, сделанных Валентиной наспех, и принимаю душ, чтобы освежиться. Разноцветную квадратную коробку на своей кровати замечаю не сразу — она сливалась с подушками — а когда замечаю, мои глаза распахиваются до размера двух гигантских озёр.

Разве не за ней ходил Ярослав?

Улыбка сама растекается от уха до уха — неужели он поменял своё отношение ко мне? Я уже собираюсь было развернуть подарок, как пальцы сами замирают, а мозг прокручивает в голове слова, которые Яр говорил мне неоднократно — о том, что превратит мою жизнь в ад. Скорее всего, это очередная издёвка: он вроде как делает мне подарок, а внутри окажется какая-нибудь страшилка, от которой у меня преждевременно поседеют волосы…

Не на ту напал.

Надеваю домашние джинсовые бриджи с белой футболкой и стягиваю с волос полотенце — только после этого прихватываю вновь коробку и направляюсь прямиком в спальню Ярослава. Ещё на подходе к ней слышу безвкусную песню, которая в припеве больше похожа на истерично кричащую женщину.

Совсем никакого вкуса.

Распахиваю дверь, и меня буквально оглушает; в комнате Ярослава царит уже привычный глазу бардак, так что я не сразу его нахожу, брезгливо скривившись от обстановки. Парень лежит на постели — заправленной по всем правилам, как ни странно — закинув ноги на спинку в изголовье, и швырял в стену теннисный мяч кислотного цвета. Пока я несколько секунд наблюдала за этим, в глазах всё поплыло.

— Что это такое? — пытаясь перекричать музыку, спрашиваю.

Ярослав ловит мяч и поворачивает голову в мою сторону; во второй его руке мелькает пульт — от стереосистемы, видимо.

— Не слышу тебя, — орёт в ответ с издёвкой.

Поджимаю в раздражении губы — он ещё и улыбается…

— Я спрашиваю — что это такое? — снова ору, размахивая коробкой, но в начале моего вопроса Яр отключает систему, и получается так, что самый громкий звук в комнате — это мой голос. — Ха-ха, как смешно. Что за дрянь ты слушаешь?

Он снова ухмыляется и поворачивается на бок.

— Полегче, это же «Three Days Grace»[1]! — говорит таким тоном, будто это должно всё объяснять. — Знаешь, издеваться над тобой — смысл моей жизни, но в этот раз твоё недоверие меня убивает. — Он закатывает глаза и поднимается на ноги; подходит к розетке и машет мне рукой. — Иди сюда.

Подхожу с опаской и протягиваю ему коробку, но он качает головой; вздыхаю и открываю коробку, внутри которой оказывается стеклянный шар на подставке с несколькими разъёмами.

— Что это? — озадаченно хмурюсь.

— Какая ты недалёкая, охренеть просто. Вот, смотри.

Он подходит к двум окнам и закрывает их плотными шторами; в комнате сразу воцаряется полумрак, и мне становится неуютно. Яр достаёт шар, у которого снизу приделан провод, и вставляет вилку в розетку; по стенам и потолку, словно по волшебству, начинают кружиться звёзды, луна и планеты солнечной системы.

— Это ночник-проектор; в коробке ещё есть флешка, на которую я закинул единственную более-менее адекватную песню, которую нашёл в своём плейлисте. — Ярослав показывает, куда втыкается флешка ярко-жёлтого цвета, и передаёт коробку снова мне в руки. — Будем считать, что это Эвелина заглаживает свою вину перед тобой. А теперь проваливай.

Собираюсь возмутиться, но он и так был сегодня со мной слишком вежливым, что на него совершенно не похоже, а я не хочу испытывать судьбу.

Возвращаюсь в свою комнату и первым делом подключаю ночник к розетке: в моей комнате нет окон, так что это чудо техники просто создано для неё. Вставляю флешку в нужный разъём, и когда слышу слова припева «Я везу её к себе, ей так это нравится…[2]» — почему-то краснею. Но песня действительно более-менее нормальная в сравнении со всеми остальными, так что я даже немного подтанцовываю, подняв голову вверх, и скоро от хоровода звёзд она начинает кружиться.

Интересно, о ком Ярослав думает, когда слушает её? Она ведь совершенно не вяжется у меня с его образом нахального мажора — совсем…

Поддавшись желанию, укладываюсь на пол, сложив руки на животе; не знаю, сколько лежу так — по ощущениям целую вечность. Рассматриваю яркие звёзды, пляшущие на стенах и потолке, и настолько отвлекаюсь, что не слышу звука открывшейся двери и шагов своего персонального тирана; только когда он оказывается рядом, сердце испуганно ухает куда-то вниз.

Пытаюсь понять, что Ярослав задумал на этот раз, но парень, кажется, не собирается издеваться надо мной

— Подвинься, — устало роняет.

Я отползаю немного влево, освобождая больше места, но пространство комнаты не позволяет находиться на приличном расстоянии друг от друга, и, когда он ложится, наши локти соприкасаются довольно ощутимо. Я боюсь сказать или сделать что-либо, чтобы не разозлить его снова — он ведь такой вспыльчивый — и просто возвращаю взгляд на потолок. Мы оба так и лежим в полном молчании, пока меня не начинает клонить в сон; засыпать рядом с Ярославом страшновато, но усталость сильнее, и я закрываю глаза, не в силах с ней сражаться.

Просыпаюсь оттого, что кто-то отрывает меня от пола и осторожно укладывает на кровать. Меня бросает в холодный пот, потому что я знаю, что это Яр, и стараюсь ничем не выдать тот факт, что я проснулась. Парень умудряется одной рукой скинуть на пол покрывало, а потом откинуть одеяло, чтобы затем так же аккуратно укрыть меня им. Я послушно притворяюсь спящей, надеясь на его скорый уход, но вместо этого Ярослав садится на край моей кровати. Дышу размеренно и медленно, хотя сердце колотится, как сумасшедшее, и чувствую мягкое прикосновение кончиков пальцев к своему лицу. Понятия не имею, как мне при этом удаётся сохранять спокойствие, потому что первым желанием было отскочить в сторону. Парень осторожно и невероятно нежно очерчивает контур моего лица, а после проводит пальцами по моим губам — практически не ощутимо. Не замечаю, как губы отзываются на это прикосновение и послушно раскрываются — разве что приглашение не дают.

Надеюсь, он спишет это на сон.

Практически не дышу, потому что все ощущения сконцентрированы на пальцах Ярослава; очень хочется хотя бы приоткрыть глаза, чтобы убедиться, что мне всё это не снится, но я боюсь. А парень тем временем меняет положение, и я чувствую, как он оставляет мягкий невесомый поцелуй на моих губах — словно мимо пролетела тонкая паутинка и случайно задела их.

— Спи спокойно, детка, — слышу его приглушённый шёпот. — Я никому не позволю обижать тебя.

«А себе?» — хочется спросить, но я, разумеется, молчу.

Он сидит со мной ещё некоторое время, а после уходит, и мои глаза сами собой распахиваются; тело словно парализовало — я даже на ужин не вышла, и Яр не пришёл меня «будить». Не удивительно, что в эту ночь я не смогла заснуть, размышляя о том, зачем он меня поцеловал, хотя поцелуем назвать едва слышное касание сложно, и поменяет ли это как-то его отношение ко мне.

Может, я теперь главная героиня собственной сказки про Золушку?

Не могу сказать, что я в него сама влюбилась — всё-таки, мы слишком долго друг друга ненавидели, чтобы стрелки наших моральных компасов так резко стали указывать на любовь. Но сейчас, когда у меня появилась призрачная надежда на то, что у Ярослава всё же есть сердце, я допускала мысль о том, что мы могли бы стать, по крайней мере, друзьями.

Хотя у него явно не дружба была на уме, когда он целовал меня.

Стоит подумать об этом, как память тут же услужливо подсовывает мне лицо Вадима, который до недавнего времени был единственным, кого я видела в качестве своего бойфренда в будущем. Но если сравнивать поцелуи двух парней, то Вадим явно проигрывал, потому что рядом с ним я не ощущала и половины того, что чувствовала рядом с Ярославом. Хотя мы с Калугиным всё это время были просто друзьями и ни разу не пытались стать друг другу чем-то большим — возможно, если бы встречались некоторое время, всё было бы по-другому.

Так как же вышло, что даже после такого отношения со стороны Яра я могу даже просто представлять нас вместе?

Всё-таки странно устроен мозг и сердце у женщины…

3 сентября 2019 года, вторник

К утру на моём лице, словно начищенный алмаз, сияла улыбка; романтичная по натуре, я уже расписала нашу с Поляковым совместную жизнь чуть ли не до пенсии: свадьбу, медовый месяц, детей — даже внуков. И, хотя я встала совершенно разбитой из-за недосыпа, настроение всё равно зашкаливало, потому что случилось то, о чём я даже мечтать не смела.

Неужели и тиран способен на чувства?

Наскоро принимаю душ и несусь на кухню, потому что вчера я успела перехватить только пару бутербродов в обед, и теперь мой желудок пел мне отнюдь не дифирамбы. Заворачиваю за угол и застываю: Ярослав уже сидел на своём стуле за островком и что-то активно уплетал за обе щеки, и я застываю в нерешительности. Интересно, как он поведёт себя, когда увидит меня? Улыбнётся? Или поцелует по-настоящему? Сердце делает в груди кульбит и плюхается где-то внизу, но я всё же беру себя в руки, даже не пытаясь спрятать улыбку, и вхожу.

— Доброе утро, солнышко, — улыбается в ответ тётя Валя, пока я приближаюсь и прожигаю спину Яра. — Ты сегодня прямо сверкаешь!

— Выспалась, — откровенно вру я, усаживаясь на соседний от парня стул. — Всем доброе утро.

Валентина кивает и возвращается к работе, поставив передо мной тарелку омлета, посыпанного тёртым сыром и зеленью, ароматный зелёный чай и вазочку с мёдом; кошусь в сторону Полякова, потому что он моё приветствие пропустил мимо ушей, в отличие от кухарки. От этого я чувствую лёгкую растерянность, но не настолько, чтобы перестать улыбаться: может, он просто не хочет оказывать мне внимание при свидетелях. В один присест уничтожаю завтрак и благодарю тётю Валю, а после возвращаюсь в свою комнату — собираться.

— Через десять минут жду тебя у входа, — раздаётся за моей спиной голос Ярослава, и от неожиданности я подпрыгиваю.

И это всё? Ни вопроса «Как спалось?», ни улыбок, ни поцелуев?

— Яр! — торможу его, когда он собирается уходить; парень поворачивается и вопросительно выгибает бровь. — У тебя всё нормально?

Хочется спросить, не собирается ли он мне объяснять, что сделал вчера вечером, но тогда придётся признать, что я ему всё это позволила.

На его лице расцветает какая-то злая, циничная усмешка — как обычно, в общем.

— С чего вдруг такой интерес? Я что-то пропустил? Ты с вдруг решила, что за ночь мы стали друзьями?

— Нет… — «Да!»

— Так какого же хрена ты от меня хочешь?

Инстинктивно делаю шаг в его сторону, но Поляков выставляет вперёд ладонь, и на указательном пальце его правой руки я замечаю кольцо из оникса — обычный тонкий тёмный ободок без камней, надписей и прочих украшений. Оно выглядело настолько просто, что совершенно не вязалось с образом избалованного мажора, которым я представляла Ярослава. Учитывая, что в его ухе торчала серьга с настоящим бриллиантом — пусть и маленьким — стоимостью, по меньшей мере, в шесть зарплат моего отца, на его пальце должно было быть нечто настолько же дорогое или вообще ничего.

Качаю головой, потому что язык неожиданно прилипает к нёбу, и парень выходит в коридор. Брови сходятся на переносице, и настроение падает вниз, когда я вновь прокручиваю в голове вчерашний вечер.

Может, я на самом деле спала, и всё это мне приснилось?

Я сомневаюсь, что, если бы Ярослав изменился, то сегодня вёл бы себя, как ни в чём не бывало — если человек действительно меняется, он автоматически престаёт быть последним засранцем. А я вижу истинного Ярослава Полякова — богатея, плейбоя и просто мачо, по-прежнему не чувствующего земли под ногами, каким он был всегда.

Придурка, в общем.

Вздыхаю, потому что, с одной стороны, с такой его версией я хотя бы знаю, как себя вести, ну и плюс это будет мне уроком — я больше не куплюсь на его улыбки и попытки защитить меня. Если Эвелина сунется ко мне, я сама сумею за себя постоять — у меня ведь нет дорогого маникюра, чтобы побояться врезать, или перекати-поля в голове, чтобы достойно ответить. А Поляков, у которого настроение меняется чаще, чем у девушки с ПМС, вообще может идти куда подальше.

Несмотря на то, что ещё недавно моя голова была забита сахарной ватой, я довольно быстро прихожу в себя — что лишний раз доказывает, что к Яру у меня даже симпатия была так себе по силе. А когда сажусь в его машину, у меня нет абсолютно никаких сомнений относительно его отношения ко мне. Я пристёгиваю ремень безопасности, лишая парня доверия даже в этом, и отворачиваюсь к окну, с лёгкой полуулыбкой рассматривая цветущие кусты роз разных цветов.

И пусть думает и делает, что хочет.

На парковке Ярослав снова идёт к друзьям, но в этот раз я не дожидаюсь его, а сразу иду в сторону входа. Уже возле дверей замечаю Эвелину — кажется, она решила побить собственный рекорд по вызывающим нарядам; на ней была белая шёлкова блузка, которая совершенно не скрывала её тонкую талию и чёрный лифчик — кто-нибудь, дайте ей «Космополитаном» по голове! — кроваво-красная кожаная юбка и чёрные туфли-лодочки.

Ничего более вульгарного я в своей жизни не видела, но, в общем, от неё веяло отчаянием.

Она ожидаемо замечает меня — будто специально стояла всё утро у входа — но ни она, ни я не успеваем раскрыть рта, потому что за моей спиной материализуется Ярослав. Девушка тут же меняет тактику, изобразив полное раскаяние на лице, хотя ещё мгновение назад её глаза метали молнии, но на этот спектакль не покупается ни Яр, ни тем более я.

— Одного предупреждения тебе мало? — едко интересуется Поляков.

Эвелина уже собирается что-то ответить, но я её перебиваю.

— Мне не нужна твоя защита, — со снисходительной улыбкой отвечаю парню. — Ты ясно дал понять сегодня утром, какие отношения нас связывают, так что можешь не стараться казаться хорошим — я вас обоих вижу насквозь. И да, кстати — я вполне могу сама справиться с невоспитанными дикарями.

Последнюю фразу говорю в сторону девушки, и её хвалёная выдержка начинает трещать по швам.

Так ей и надо.

Обхожу Эвелину и иду в сторону аудитории, где по расписанию у меня первой пара по теории управления, где мой мозг наверняка снова засыплют малопонятными терминами, но это даже хорошо: лучше ломать голову над определениями, чем над человеческим поведением, которое вообще не поддаётся логике.

Ярослав догоняет меня на лестнице и больно хватает за руку.

— Что за игру ты затеяла?

Пытаюсь вырвать свою руку, и, к счастью, мне это удаётся.

— Если здесь кто и играет, так это вы оба, — злюсь и тычу пальцем ему в грудь — будто в бетонную стену. — Если ты хотел прикрыться мной от Эвелины, то ты ничем не лучше неё. Вы двое решили, что играть с чувствами людей — это очень весело, но я тебя огорчу: всё в этой жизни возвращается бумерангом. И, надеюсь, твой прилетит очень скоро.

Отворачиваюсь и продолжаю свой путь с самым невозмутимым видом, хотя сердце колотится, как сумасшедшее, и с головой накрывает страх: кто знает, что в ответ на это сделает со мной Ярослав. Он ведь не любит, когда другие поступают вразрез с его желаниями, но даже страх не заставит меня плясать под его дудку.

Если он хотел послушную игрушку, то заглянул не в ту коробку.

В аудитории усаживаюсь в самый конец и открываю учебник по теории, чтобы хотя бы приблизительно знать, к чему готовиться. «Модели управления организацией», «Тенденции развития современного менеджмента», «Стратегическое управление» — звучит очень сложно и невероятно… скучно. Как вообще можно было выбрать такое направление подготовки?

Нет, не так — чей мозг надо съесть, чтоб понимать всё это?

Надеваю учебник на голову домиком — может, так буквы перекочуют в мою голову? — но это не срабатывает. Ярослав появляется в аудитории только после звонка — за секунду до преподавателя, кстати; он садится рядом, и я начинаю чувствовать себя так, будто проглотила кочергу: спина автоматически выпрямляется и немеет, потому что я даже шевельнуться боюсь. Но когда Александр Александрович начинает лекцию и наше знакомство с предметом, я легко переключаюсь и снова честно пытаюсь вникнуть в тему.

— Чего ты хочешь от меня? — вдруг слышу недовольный голос Яра — будто это я всё это время третировала его и ставила ультиматумы. — Чтобы я тебе в любви признался?

Фыркаю, и мне удаётся сделать это настолько безразлично, что я сама почти верю в то, что мне всё равно — хотя больше всего мне хочется разинуть рот от удивления.

— Ты можешь ненавидеть меня, сколько твоей душе угодно. Но если принял такой вариант отношений — будь добр, придерживайся его; я буду знать, что запросто могу получить лягушку в супе или кучу жидкой грязи в постели, но ты, по крайней мере, будешь постоянен. А не так, что сегодня ты меня защищаешь, извиняешься, даришь подарки и целуешь, а на следующий день ведёшь себя, как распоследний упырь!

Речь выходит очень эмоциональной и развязывает мне язык до такой степени, что я сдаю себя с потрохами; зажимаю ладонью рот, но уже поздно — Ярослав услышал то, о чём я говорить не собиралась.

— Ты знала… — обвиняющим тоном выплёвывает.

Мне снова становится страшно, но я делаю вид, что всё в норме.

— Ты разбудил меня, когда брал на руки, — безразлично пожимаю плечами — выходит так правдоподобно, что я готова себе аплодировать. — Нужно было быть чуточку нежнее, чем медведь гризли после зимней спячки.

— Надо было вообще оставить тебя на полу! — злится.

— Так что ж не оставил?

Я подначиваю его, но на самом деле мне правда любопытно — о чём он вообще думал? Вот только Поляков отвечать не спешит — достаёт откуда-то тетрадь и начинает конспектировать за преподавателем лекцию, отчего мой рот удивлённо распахивается.

Он предпочёл прикрыться учёбой?

— Очень по-мужски, — снисходительно улыбаюсь и следую его примеру. — Только не смахиваешь ты на прилежного студента — такая халтура!

— Не нарывайся, — предупреждает, копируя мой безразличный тон. — Ты ничего для меня не значишь.

— Оно и видно, — наигранно расстроенно вздыхаю.

Пальцы Ярослава так сильно стискивают ручку, что костяшки пальцев белеют, и этим он даёт мне подсказку о том, как нужно себя с ним вести.

Лучшая защита — это нападение.

На дом по теории задают найти и ознакомиться с законами, регламентирующими органы местного самоуправления, и я с тоской прикидываю, что мне придётся просидеть в библиотеке до завтрашнего утра, не меньше. На второй паре по методам принятия управленческих решений надо составить схему по подходам к управлению, а ведь я ещё вчера не сделала математику, и в голове ноль целых, ноль десятых идей о том, как это всё до завтра успеть. А если ещё и Ярослав откажется делать домашку, то я вообще из этой битвы живой не выйду.

После учёбы я плетусь в сторону библиотеки, с грустью осознавая, что половина моей жизни будет потрачена на бесконечную учёбу и борьбу за хорошие оценки. Зарываюсь в собственные мысли и торможу, только когда кто-то хватает меня за рюкзак. Поворачиваюсь, почему-то уверенная, что это Эвелина, но вижу перед собой Полякова.

— Далеко собралась?

— Вообще-то, у меня много домашней работы, если ты забыл, — бурчу и пытаюсь вырваться, но он не отпускает.

Яр закатывает глаза.

— В двадцать первом веке никто не сидит в библиотеках — для этого есть Интернет.

— У тебя он может и есть, а у меня нет, — упрямлюсь, но парень резко дёргает меня.

— А кто мешает попросить?

— А если я не хочу ничего у тебя брать? Если я не хочу даже лишний раз видеть тебя?

Он стискивает зубы и просто тащит меня за рюкзак в сторону парковки; я упираюсь, как могу, но когда тебя тянут спиной вперёд, тормозить процесс не очень-то удобно. Скидываю лямки рюкзака с плеч, и Поляков чуть не валится на асфальт.

Вот зрелище-то было бы, если б он не успел поймать равновесие.

— О’кей, домой будешь добираться пешком, — кивает он, хотя я и вижу, что он готов взорваться.

Развернувшись, он просто идёт к своей машине — вместе с моим рюкзаком; хочу было гордо продолжить свой путь, но вспоминаю, что все тетради и ручки остались у Ярослава, а тащить кучу книг домой не охота. Поэтому, проглотив свою гордость, вздыхаю и плетусь к машине тирана. Он молча ждёт, пока я усядусь, чему-то усмехается себе под нос — явно собой доволен — и выезжает с парковки. Когда мы подъезжаем к воротам, поворачиваюсь к окну и замечаю в отдалении Эвелину — она щурится, отчего сразу становится похожа на змею, и сминает в руках какой-то лист бумаги. Посылаю ей самую милую улыбку, на которую только способна, и машу рукой; в таком поведении нет ничего мудрого, но я просто не могу удержаться.

Во дворе дома выхватываю свой рюкзак с заднего сиденья и сразу иду в комнату, чтобы поскорее избавиться от Ярослава. Переодеваюсь и пытаюсь найти какой-то выход из ситуации — может, вернуться обратно и пойти в библиотеку? Но дверь в мою комнату распахивается, и я снова вижу Полякова — что-то его сегодня слишком много. У него в руках новенький ноутбук со всеми наклейками и в пупырчатой упаковке — и тонкий белый планшет — тоже с обёртками.

— Я ещё не успел их открыть, — безэмоционально комментирует свой приход. — Можешь использовать это для учёбы и чего угодно ещё, они теперь твои.

— Вот скажи мне — зачем? — хмурюсь. — Ты меня ненавидишь, но при этом всё равно помогаешь — почему?

— Потому что выбора у меня нет, — сгружает добро на край моей кровати. — Ты живёшь под моей крышей, значит, я должен дать тебе всё что нужно, потому что мой аккомодант не может быть худшей студенткой в группе.

Закатываю глаза, но я всё же не бессовестная, поэтому искренне говорю:

— Спасибо.

Яр прячет руки в карманах джинсов…

— Ага.

…И просто испаряется.

А я, заткнув гордость благоразумием, принимаюсь разворачивать подарки и радуюсь, как маленький ребёнок на Новый Год.

По теории и методам сделать домашку не составляет труда, когда есть откуда брать информацию, а вот математика… Я честно признаюсь, что перерыла весь интернет, чтобы решить дурацкие матрицы; квадратные ещё куда ни шло, а вот линейные — да если в них ещё и косинус с синусом — это просто финиш. Голова уже пухнет от этих чисел и буква, и я чувствую, что мне очень хочется плакать. Такое ощущение, что в промежутке между окончанием школы и поступлением в универ есть ещё какой-то параграф в математике — и я его пропустила.

От звука неожиданно распахнувшейся за спиной двери подпрыгиваю на стуле.

— Давай ты уже запомнишь, что обед в три, а ужин в семь, потому что я не собираюсь каждый раз ходить за тобой! — ворчит Ярослав, но я не обращаю внимания.

Мой лоб падает на поверхность стола, потому что я ненавижу математику, а мне с ней ещё два года страдать… И пока я думаю над тем, что в зимнюю сессию у меня будут просто космические проблемы, Поляков подходит ближе и нависает надо мной.

— Ты с этой ерундой разобраться не можешь? — весело фыркает.

Запрокидываю голову и посылаю ему убийственный взгляд.

— Так может сам попробуешь решить, раз такой умный?

Яр ухмыляется и уходит — ну, в общем-то, чего и следовало ожидать; я даже не успеваю снова проникнуться своим страданием, как он возвращается, волоча с собой стул. Оттискивает меня немного в сторону и усаживается рядом, прибрав к рукам ещё одну ручку из органайзера.

— В чём проблема? — спрашивает и всем своим видом показывает, что готов помочь.

Подавляю желание разинуть от удивления рот; в этот раз у меня не возникает мыслей послать его — если он серьёзно сможет объяснить, то я готова слушать.

— Я посмотрела решения в интернете, но понять принцип всё равно не могу.

Он пару секунд рассматривает параграф в учебнике и после берёт одну из чистых тетрадей в качестве черновика.

— Смотри сюда, щас будем делать из тебя человека разумного.

Подавляю тяжёлый вздох и послушно утыкаюсь взглядом в тетрадь.

Над математикой мы сидим почти три часа; за это время ни я, ни Яр даже не вспомнили о том, что нас ждали в столовой — ну, «нас» вряд ли, а его точно. Я видела, как он злится моей непробиваемости, потому что, хотя из него и вышел отличный учитель, этот предмет всё равно давался мне с трудом. Парень пару раз психанул, чуть не разорвав учебник пополам — и меня вместе с ним заодно — но надо отдать ему должное: у него отличный контроль над эмоциями, когда ему это нужно. И, как ни странно, своё домашнее задание Ярослав тоже сделал сам — сказал «Не хватало ещё, чтобы девчонка делала за меня уроки», но я подозреваю, что дело тут не только в его самолюбии — он явно что-то скрывает. Конечно, он ведёт себя как тиран — по большей части — но иногда его поступки вызывали недоумение.

Как, например, все его внезапные подарки или желание защитить меня.

— В следующий раз просто оставь матан на меня, — всё же позволяет себе высказаться. — Проще стене объяснить что-то, чем тебе.

— Ну прости, — развожу руками. — Я не выбирала такую специальность, где математика — один из профильных предметов!

Он активно трёт руками шею и ерошит волосы, создавая хаос на своей голове.

Впрочем, содержимое головы у него тоже вряд ли в порядке.

— Короче, я всё сказал.

Он собирается уходить, но я его торможу.

— Как ты всё это понимаешь?

Я действительно не представляю, какой склад ума нужно иметь, чтобы с первого раза понимать, о чём говорит преподаватель. Предметы, по которым у меня всегда было стабильное «отлично» — это русский, литература, английский, испанский и география. Обществознание тоже было не ахти — особенно после того, как учебник слегка переписали после смены общественного строя и добавления новых функций; физика и химия тоже мимо, хотя с самого начала было интересно; информатика, биология, история и ОБЖ на среднем уровне — не особо сложно, но и не особо интересно. Музыку, рисование, технологию и физкультуру в расчёт не беру — это слишком просто даже с нашей безумной школьной программой. Я намучилась с этикетом, но только потому, что наша учительница чересчур рьяно подходила к обучению: она нередко доводила своих учеников до слёз и повышала голос.

А вот математика — это космические потёмки.

— У меня никогда не было проблем с тем, чтобы что-то понять или запомнить.

Подозрительно прищуриваюсь.

— Какого цвета твой аттестат?

— Красного, — самодовольно подмигивает и всё же уходит.

Мой аттестат такой же — разница лишь в том, какими усилиями мы его получили.

О Боже, теперь я ему ещё и завидую!

К семи часам мой желудок уже просто вопит от голода; я еле дотерпела, чтобы раньше времени не поесть на кухне — моего присутствия за общим столом всё равно никто не ждал — но воспитание сделало своё дело. А когда я всё же попала в столовую, желудок вдруг замолчал — и всё потому, что неловкость от необходимости находиться в компании людей, которые мне не нравятся — к счастью, наша «симпатия» полностью взаимной — была сильнее. Одновременно со мной, как на зло, в комнату вошла и Эвелина и тут же бросилась занимать единственное свободное место рядом с Ярославом; закатываю глаза — можно подумать, я собиралась играть с ней в игру «Кто быстрее завоюет внимание Полякова?»… Сажусь на свободный стул напротив них обоих и вдыхаю аромат незнакомого блюда, от которого текут слюнки.

Интересно, что это?

Наверно, мой вопрос отражался на лице, потому что подносившая к столу хлеб Валентина наклонилась к моему уху.

— Я сейчас осваиваю итальянскую кухню, — доверительно улыбается. — Это тосканский овощной суп и салат «Пармиджано», а хлеб называется «Чиабатта».

Еда действительно оказывается вкусной, и пока Ярослав пытается не захлебнуться злостью от того, что приходится сидеть рядом с Эвелиной — я вижу, что ему это не по душе — я наслаждаюсь супом и салатом и полнейшей тишиной, если не считать звуков столовых приборов. После ужина возвращаюсь в комнату, чтобы пополнить свои знания в области игры на фортепьяно; мне хочется сыграть вживую, но только не на рояле, который стоит в гостиной — не хочу, чтобы кто-то смотрел. На свой страх и риск решаю сходить к Ярославу: у него в комнате полно всякой всячины — может, где-то случайно завалялся и синтезатор? Конечно, звук будет не тот, но это было бы меньшим из зол.

Поднимаюсь наверх по блестящей мраморной лестнице — где взять столько сил и энтузиазма, чтобы содержать в чистоте такую махину? — и застываю на последней ступеньке, потому что передо мной, словно из-под земли, вырастает Эвелина.

— Что это ты шастаешь по дому? — складывает руки на груди с таким видом, будто я в её собственный дом без приглашения влезла.

— Вообще0то, я живу здесь. И я не хомячок, чтобы сидеть только в пределах своей комнаты, — копирую её жест. — Отойди, пожалуйста, в сторону, мне нужен Ярослав.

Лицо девушки принимает такой вид, будто я только что призналась, что ем котят живьём на завтрак — смесь брезгливости и оскорблённости.

— Он сейчас занят и никого не хочет видеть.

— Что ж, пусть скажет мне об этом лично, — терпеливо улыбаюсь.

У меня складывалось такое премерзкое ощущение, что за каждую секунду общения с ней кто-то невидимый по кусочку отщипывал мне мозг.

— Ему не пристало разговаривать с нищенками, — снова кривится. — Лучше возвращайся туда, откуда пришла.

— Не тебе решать, где мне быть и как вести себя, ясно? Мой сибарит Ярослав, а не ты, но мне искренне жаль того бедолагу, который попал в лапы такой мерзопакостной дряни, как ты.

Едва успеваю договорить, как одновременно происходят две вещи: Ярослав открывает дверь и застывает в проёме, очевидно, услышав наш разговор, и Эвелина со злостью толкает меня в плечи. Под моими ногами только небольшая площадь верхней ступеньки, так что у меня нет возможности вернуть равновесие. Руки инстинктивно пытаются зацепиться за что-нибудь, но хватают только воздух. Время словно замедляется, пока я пытаюсь нащупать точку опоры, но дикий ужас в глазах Ярослава говорит о том, что шансов у меня нет.

Единственное, что у меня получается — это изменить траекторию падения, и вместо того, чтобы сломать позвоночник, я больно падаю на правый бок, подставив под удар руку. Тело никак не хочет тормозить на скользкой лестнице и по инерции катится дальше; считать ступеньки рёбрами ещё больнее, но я не слышу собственного крика, потому что неслабо приложилась головой. В ушах звенело так сильно, что начало тошнить, а моё падение всё не прекращалось — будто я падаю с небес.

Докатившись, наконец, до подножия лестницы, устремляю на короткое мгновение глаза в потолок, отделанный лепниной — очень красиво, странно, что я раньше не замечала… Словно сквозь вату слышу, как кто-то кричит и бежит ко мне, но я чувствую дикую усталость, и меня вдруг резко начинает клонить в сон. Сопротивляться с желанием заснуть очень сложно, и, несмотря на то, что я чувствую, как болит и пульсирует каждая косточка в теле, всё же позволяю себе прикрыть глаза.

Я на минутку только, честное слово…

[1] Имеется в виду песня группы «Three Days Grace — I hate everything about you».

[2] «LIRANOV, RAFAL — Катим по ночной Москве».