Глава 8. Ярослав

Тот же день

Кадры в голове менялись слишком быстро.

Я видел такое в фильмах — полёт с лестницы никогда не заканчивается ничем хорошим; я на секунду даже забыл, что это не экран телека, и падает не абстрактная девушка, а Варя. Пальцы вжимаются в поверхность двери, стискивая её до боли в костяшках, а в следующую секунду меня оглушает крик моего аккомоданта. Как загипнотизированный, наблюдаю за её падением и не могу сдвинуться с места; вот она бьётся головой о ступеньку, и вдоль моего позвоночника прокатывается ледяной кирпич, потому что я слышу фантомный треск, от которого сердце на секунду перестаёт биться и захлёбывается в собственной крови.

А после, видимо, всё же включается тормознувшийся мозг.

Я бросился к ней ещё до того, как она оказалась внизу; её глаза были широко распахнуты, и это позволило мне вдохнуть, но когда они закрылись, я впервые понял, что такое страх. Наверно, так всегда себя чувствуешь, когда девушка, которую ты ненавидишь, и к которой тебя странно тянет, оказывается в шаге от смерти.

— Не смей умирать, чёрт возьми! — ору не своим голосом, но Варя никак не реагирует.

Её грудь еле видно вздымается, и это меня немного успокаивает — возможно, она просто сильно приложилась головой и потеряла сознание. На наши крики прибегает мать, тётя Валя, наша управляющая и все работники кухни. Лицо матери белеет, когда до неё доходит вся суть ситуации, и она хватает с журнального столика телефон, очевидно, набирая номер скорой.

— Я не знаю, как это вышло, я не хотела, — слышу голос Эвелины за спиной, и голова снова отключается.

Она выглядит напуганной, когда я поворачиваюсь к ней лицом, но это слишком лёгкое наказание; моя рука сама хватает её за горло и вжимает в стену. Эвелина начинает хрипеть и пытается освободиться, запуская свои ногти ядовито-красного цвета в мою руку, но хрена с два я её отпущу.

— Мне бы сделать с тобой то же самое, — шиплю ей в лицо. Кто-то хватает меня за плечо — наверно, мать — и дёргает в сторону, но мышцы словно окаменели. — Только не с таким исходом — прогнать твой позвоночник через мясорубку, чтобы ты до конца своих дней каталась фаршем в алюминиевом ведре!

— Ярослав, что ты такое говоришь?! — раздражённо встревает мать. — Отпусти, ты же её сейчас задушишь!

— А что бы ты сделала, если бы всё вышло наоборот? — поворачиваюсь к ней, продолжая рычать, потому что нить моего собственного накаливания достигла своего предела. — Если бы Варя столкнула эту сучку с лестницы — ты бы тоже просила отпустить?

Родительница молчит, но я и так всё понял.

— Ты вышвырнула бы её за дверь и сделала бы всё, чтобы сломать ей жизнь. Тогда какого хрена ты не сделаешь то же самое с этой мразью?!

Мать дёргается — испугалась? — от моего рыка и отступает на шаг; я снова перевожу взгляд на её троюродную племянницу, и меня накрывает отвращение. Отрываю руку от её горла лишь за тем, чтобы схватить за шею, больно сжав пальцами. Эвелина отбрыкивается и верещит, цепляясь шпильками за ковёр, пока я тащу её к входной двери, и пытается ухватиться за мебель, но я упорно иду к своей цели. На крючке у двери замечаю её сумку и хватаю второй рукой на ходу, выводя девушку на крыльцо. Очень хочется спустить её хотя бы с этих ступенек, но тогда я буду ничем не лучше.

Стаскиваю её с парадной лестницы и отшвыриваю в сторону, но она не удерживается на ногах и падает, царапая колени в кровь о брусчатку; судорожно потирает горло рукой и пытается откашляться, размазывая по лицу слёзы, но мне на неё насрать. Швыряю в Эвелину её сумочку, и содержимое разлетается по двору. У меня вспыхивает кровожадное желание протащить её за волосы по камням и бросить где-нибудь в пыли, но меня ждёт Варя — единственный человек в этом доме, о котором хочется заботиться.

— Молись, чтобы Варя не пострадала, иначе твою шкуру не спасут ни мои родители, ни твоя охрана, — говорю тихо, но Эвелина всё равно вздрагивает и заходится рыданиями, и перевожу взгляд на родительницу. — Если я увижу эту дрянь хотя бы поблизости от своего дома, я за себя не ручаюсь.

Мать прижимает её к себе, успокаивая, и возвращает мне укоряющий взгляд.

— Не забывай, что это и мой дом тоже. И пока я здесь живу, она будет приходить сюда столько, сколько ей захочется.

— Хорошо подумала? — иронично выгибаю бровь.

Мама подозрительно прищуривается, потому что прекрасно знает: если не выполнит это условие, то следующее будет гораздо хуже — и позорнее для неё. Вместо ответа она поджимает губы, но я знаю, что Эвелины здесь больше не увижу — для её же блага.

— В кого ты родился таким жестоким? — давит на жалость, но безуспешно.

— А ты в кого такой бессердечной? Врача в мою комнату пришлёшь.

Она отворачивается, а я возвращаюсь в дом и поднимаю Варю на руки, чтобы отнести в комнату. Я бы мог уйти из дома — на моём счету достаточно денег для покупки квартиры — или поставить мать перед выбором «Я или Эвелина?», но это не поступок взрослого человека. Да и Варя тоже может попасть под удар, а у неё и так хватает проблем — я об этом почти каждый день забочусь.

Укладываю девушку на свою постель и сажусь рядом на край кровати; одновременно с этим в комнату входит медсестра и без слов направляется к Варе. Она что-то делает с моей малышкой, пока я нарезаю круги по комнате и соображаю, как не сойти с ума. Перед глазами мелькает стетоскоп, тонометр, шприц с какой-то жёлтой жидкостью, аппарат для измерения пульса и упаковка таблеток.

— Ничего страшного — просто небольшое сотрясение. Можно сказать, в рубашке родилась. Пусть отдыхает, и через пару дней будет как новенькая. Её может немного тошнить, болеть голова, и подводить ориентация в пространстве, но она в порядке. Я оставлю эти лекарства для неё — на случай, если головные боли будут слишком сильными. Следите за тем, чтобы она эти несколько дней не напрягалась и не нервничала, а после выздоровления пусть посетит врача — убедиться, что она поправилась.

Киваю, и медсестра выходит; я много раз наблюдал за тем, как Варя спит — приходил по ночам и просто смотрел на неё, понимая, что веду себя как маньяк, но не мог удержаться, так что у меня нет никаких проблем с тем, чтобы сидеть рядом с ней.

Меня корёжит, когда в голове разворачивается другой сценарий развития событий: Варя падает не так удачно, и дом застывает, оглушённый треском её позвоночника и черепной коробки; она скатывается в самый низ, окрашивая лестницу в выедающий красный цвет, и её глаза становятся стеклянными, когда она бросает последний взгляд в треклятый потолок. Родители пытаются замять инцидент и в «Утопии», и в полиции, но ничего не выходит, и Эвелину сажают на электрический стул.

Чёрт, да я бы лично её на него посадил!

Вскакиваю на ноги, потому что для меня это слишком, и снова возвращаюсь к ней, наклоняясь к её лицу; но она действительно дышит, и я опять нарезаю круги, пока не спотыкаюсь о брошенные кеды.

— Твою ж налево, — вырывается ругательство, и я отшвыриваю кеды в противоположный угол. — Взять бензин и сжечь всё к чёртовой бабушке вместе с дядиной дочерью…

В отличие от меня, у Вари в комнате всегда чисто; конечно, там особо негде наводить бедлам, но лично я смог бы сделать это и на одном квадратном метре. Меня никогда не парило, что у меня свалка вместо комнаты, но, наверно, в один прекрасный день все доходят до этого — когда обстановка начинает раздражать. Хотя я понятия не имею, как всё это разгребать, так что мне реально было бы проще всё нахрен спалить из огнемёта. Перевожу взгляд на кучу джинсов вперемешку с футболками — такими темпами она скоро станет выше Эвереста и вышвырнет меня из собственной комнаты. И не особо удивлюсь, если окажется, что в центре этой джинсовой вселенной зародилась жизнь.

Варя стонет, и я поворачиваюсь к ней слишком резко, забыв, что здесь каждый шаг может стать последним, поэтому растягиваюсь на паркете, стаскивая запутавшуюся в ногах зарядку от ноута.

— Не комната — грёбаная камера пыток в «Форт Боярде»…

Подхожу к кровати и сажусь на край; Варя просто меняет положение, но при этом ей явно больно, иначе она бы не скулила как побитый пёс. Перекладываю подушку под её головой, и она сразу успокаивается, а я прикладываю ладонь к её лбу.

Горячий. Кажется, у неё температура, но это нормально?

— Варя? — легонько тормошу её за плечо. — Ты меня слышишь?

Она снова едва слышно скулит, и я тру ладонью лицо, пытаясь не злиться, потому что это всё равно, что разговаривать с младенцем, который не может объяснить, какого хрена плачет. А у меня опыта ухода за упавшими с лестницы — да вообще за больными — ноль целых, ноль десятых. Пару секунд думаю, что делать, но понимаю, что сам точно не смогу ей помочь.

Отличная из меня нянька, короче. Высший класс.

Спускаюсь на кухню — тётя Валя наверняка шарит в таких вопросах, а разговаривать с матерью не стану, даже если буду сам подыхать; женщина как раз готовит что-то новенькое, пахнет ванилью и корицей, и я ловлю себя на мысли, что Варе точно понравился бы запах.

— Как наша девочка? — замечает меня тётя Валя и с тревогой всматривается в моё лицо.

Ну о’кей, в этом доме два человека, о которых я готов заботиться.

— Не знаю, она стонет, а я не в курсе, что делать, — ерошу волосы на голове и чувствую себя последним дебилом.

И я ещё думал переехать и жить отдельно? Да я шнурки сам с трудом завязываю!

Ладно, со шнурками я погорячился, но в любой похожей на эту ситуации точно вряд ли справлюсь.

— Врач оставлял тебе какие-нибудь лекарства?

— Да, но Варя без сознания.

Валентина закатывает глаза.

– Всему тебя учи.

Она прихватывает с собой стакан воды и велит идти за ней — как будто я тут на распутье, мать его… Мы поднимаемся в мою комнату, и тётя Валя первым делом берёт в руки рецепт — внимательно читает и вытряхивает из баночки одну таблетку. Оказывается, они шипучие и растворяются в воде — что она и делает.

— А как вы… — чешу затылок, но женщина цыкает.

— Варя, детка, — наклоняется к девушке и легонько приподнимает ей голову. — Нужно выпить лекарство, дорогая, давай.

Она прикладывает стакан к её губам и понемногу вливает ей в рот, а Варя глотает, наверно, на инстинктах; и когда половина стакана оказывается выпита, Валентина укладывает девушку обратно.

— Через час дашь ей выпить снова, понял? — хмурится. — Если эта девочка ещё раз из-за тебя пострадает — я с тебя три шкуры спущу! И что это за свинарник у тебя творится?!

Теперь мой черёд закатывать глаза и пинать сваленные в кучу вещи.

— Если это случится, я лично собственную задницу надеру, — серьёзно киваю. — А за вещи не надо читать мне нотации, я и так устал.

— Манеры — лицо мужчины, — тычет в меня указательным пальцем, и мои брови удивлённо взлетают вверх.

— Вы что, серьёзно процитировали мне отрывок из «Кингсмана»[1]?

Кухарка улыбается.

— Дети на выходных смотрели, вот фраза и прицепилась.

Махнув рукой, она выходит, оставляя меня с Варей наедине.

На часах почти одиннадцать — детское время; я привык ложиться не раньше трёх утра, а в этот раз мне ещё и за Варей ухаживать, так что я вообще спать не планировал. И то, что я не могу быть с кем-то в одной кровати — особенно, если этот кто-то Варя — не натворив при этом чего-нибудь, за что потом придётся извиняться, здесь ни при чём. Максимум, что я мог — это просто лежать на второй половине кровати на приличном расстоянии, чтобы случайно не задеть.

Ну и неслучайно тоже.

Уже не было секретом, что у меня на почве девчонки поехала крыша, и фиг знает, что взбредёт в голову рядом с ней, так что лучше держаться подальше. В двенадцать я даю ей лекарство второй раз; если бы знал, что это будет настолько… странно по ощущениям, оставил бы её на попечение тёти Вали и просто навещал бы. А так, укладывая её обратно, я чувствую себя идиотом, который влез не в своё дело, а включать обратку уже поздно.

Чтоб я ещё хоть раз…

— Яр… — тихо выдыхает Варя.

Чёрт, я что, заснул? Потому что когда смотрю на девушку, её глаза по-прежнему закрыты, так что я либо заснул, либо померещилось.

Уже мозги троит из-за её присутствия.

Пробираюсь в противоположный конец комнаты и падаю в кресло; Варю нужно будет выслать отсюда сразу, как только она оклемается, хотя я почти уверен, что она сама уйдёт, когда очнётся — она ведь не выносит мою компанию так же, как и я её. Раньше я никому не позволял называть себя Яром — бесит этот вариант имени — но ей почему-то позволяю.

И что самое дикое — в её исполнении мне это нравится.

— Ярослав, — снова слышу её голос, но на этот раз он звучит громче.

В голове что-то отчётливо щёлкает, когда я подхожу к кровати; Варя точно не проснулась, но при этом зовёт меня, и я чувствую ползущие вдоль позвоночника мурашки

Но не мерзкие, а тёплые.

Провожу костяшками пальцев по её щеке, и у девушки вырывается вздох; её брови чуть сведены, а лоб нахмурен — наверно, снится что-то не очень приятное.

— Не уходи.

Запускаю ладонь в волосы, чтобы хорошенько взъерошить и прийти в себя, но не получается. Она что, видит сон, в котором я её бросаю? Но что ещё более дико, так это то, что она этого не хочет.

Варя просит меня остаться? В каком смысле?

Может, она просто в бреду?

Голова идёт кругом: я впервые чувствую себя нужным кому-то — пусть это и не совсем стандартная ситуация.

— Варя?

Наверно, она просто притворяется.

Нет, это вряд ли — актриса из неё никакая; она вечно краснеет, когда я стебусь над ней, так что уже выдала бы себя с головой. Хотя в тот раз, когда я послал нахрен здравый смысл и поцеловал её, у неё неплохо получилось меня провести. И теперь не могу быть уверенным, спит она или снова делает вид.

Но конкретно в этот момент, когда я снова наклоняюсь к её губам, это было неважно; даже лучше, если она в сознании — чтобы точно была уверена, что я не играю. На этот раз это не просто едва ощутимое прикосновение, которое она могла бы списать на сон или игру воображения — это настоящий поцелуй, который она точно не забыла бы. Но сомневаться в том, что она спит, не приходится — я не встретил ни сопротивления со стороны Вари, ни ответа, а что-то из этого точно должно было быть, если бы она проснулась. Я не чувствую ни стыда, ни вины за то, что целую её, когда она в таком состоянии, потому что в сознании она вряд ли дала бы мне это сделать.

Разве можно ненавидеть её и при этом хотеть? Вряд ли, но противоречивые эмоции умудрялись уживаться.

Вылетаю из комнаты раньше, чем успеваю о чём-то подумать; спускаюсь в гараж и срываю тент с байка, к которому не притрагивался почти неделю, и выкатываю его во двор. В окне родительской спальни мелькает лицо матери, и я снова чувствую злость, которая разрывает грудную клетку как водород — воздушный шарик. Ночные улицы словно вымерли в это время суток; и пока я пробирался сквозь центр, периметр и окраину в сторону выезда из города — чёрт знает куда, но лишь бы подальше — мне не попалась ни одна живая душа.

Но так лучше.

Даже не слежу за дорогой, выученной наизусть, и на автомате заворачиваю в сторону дамбы, куда сбегал постоянно, если что-то выбивало из колеи. Но Варя не просто выбила — она взорвала почву под ногами, и теперь я каждую секунду проваливался куда-то вниз. Не знаю, что встретит меня на дне, но там явно не будет ничего хорошего — включая «и жили они долго и счастливо».

Почему я должен менять свои привычки ради неё?

Нет, она не заставляла меня меняться, но если бы я решил быть с ней во всех смыслах, это стало бы так же неизбежно, как смена времён года. Я сам сделал себя таким, какой я есть, и меня всё устраивало, а теперь привычная жизнь трещала по швам из-за того, что Варя в бреду назвала моё имя.

Сценарий хуже придумать просто нереально.

Дамба, на которой я часто бываю, предназначена для шоссейной дороги; оставляю байк в самом начале и топаю к середине, чтобы перекинуть ноги на ту сторону и сесть на бортик. Я часто так делал и в детстве, и за это мне прилетало от отца, но он не может следить за мной вечно. Здесь приличная высота — примерно в двадцать этажей — но я давно привык и уже не чувствовал ни страха, ни осторожности. Вот Варя…

Ля, да сколько можно!

Спрыгиваю на асфальт — куда ни повернись, везде она лезет в голову, будто её в реальной жизни мало! Может это просто чисто мужской инстинкт — я не смогу выбросить её из головы, пока не пересплю с ней? Я не слепой — Варя далеко не уродина, так что не удивительно, что я её хочу, но закончится ли моя одержимость ею после всего? А если я наоборот ещё глубже увязну и пополню ряды счастливых молодожёнов?

Да это же страшный сон для таких, как я.

Резко торможу посреди дороги: и с каких это пор меня заботит «после»? Если я сразу предупрежу её, чтобы не ждала любви до гроба, и любой следующий день для «нас» может стать последним, возможно, удастся избежать всех этих сентиментальных соплей? Варя не сможет обвинить меня в том, что я «нарушаю обещания», и не заставит чувствовать себя моральным уродом после расставания.

Ну и менять себя не придётся — раз уж это всё ненадолго.

Фыркаю, потому что «задачка» оказалась не такой уж и сложной, и снова прыгаю на байк; сейчас только половина четвёртого утра, так что я ещё успею вернуться домой до того, как девушка проснётся. Надо было сделать это ещё тогда, когда первый раз поцеловал её — чтобы сегодня всё это не выносило мозг.

В кабинете отца горит свет — снова вернулся поздно — но все остальные по-прежнему спят, и я шагаю прямиком в свою комнату; возле двери торможу, потому что с той стороны доносится чей-то голос.

Ей Богу, если это снова Эвелина, она выйдет из этого дома через окно.

Ни одна из петель не скрипит, когда я толкаю дверь и наблюдаю картину: склонившись к Вариному лицу так близко, что девушка просто вжалась в подушку, натянув одеяло почти до носа и широко распахнув глаза, моя мать… в общем-то, была моей матерью и стопроцентно оправдывала своё амплуа стервы номер два.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что лишние проблемы нам ни к чему? — говорит вроде тихо, но таким тоном, что у Фредди Крюгера наверняка волосы на загривке встали бы дыбом. — Всё, что вчера произошло — просто недоразумение, так что не стоит раздувать из мухи слона, говоря, что кто-то тебя столкнул. Ты просто стояла слишком близко к краю, испугалась, может, неправильно поставила ногу — поэтому и упала.

По лицу Вари вижу, что она почти поверила во весь этот бред; наверняка уже дорисовывает себе тот самый «неверный шаг», а Эвелину представляет героиней, которая не толкнула, а попыталась спасти.

— Не знаю насчёт девчонки, — встреваю в разговор, и мать резко выпрямляется, застигнутая врасплох, — но лично я понимаю вот что: проваливай-ка из моей комнаты к чёртовой бабушке, и чтобы я тебя даже в радиусе двух метров от своей двери не видел, пока Варя здесь — ты поняла меня?

Она в свойственной ей манере брезгливо кривит губы.

— Ты серьёзно пойдёшь против матери из-за нищенки с периметра?

— Я пойду против любой несправедливости, — фыркаю. — А ты как раз возглавляешь этот отдел.

— Твоё счастье, что ты мой сын!

Наверно, это должно было прозвучать как угроза, вот только…

— Насчёт счастья не согласен.

Мать задирает голову настолько, что ещё чуть-чуть — и Луна наждачной бумагой пройдётся по её роже.

— Как тебе не стыдно?! — Она серьёзно? С чего это я вообще должен испытывать стыд — в тех генах, что она передала мне, не было такой хромосомы. — Я тебя растила, кормила…

— Скажи ещё, что ночей не досыпала, — закатываю глаза. — Знаешь, чьё лицо я видел в детстве каждую ночь, когда просыпался в слезах от очередного кошмара? Нашей кухарки — в то время как ты заливала своё горе цистернами вина. Так что хватит уже прикидываться хорошей и претендовать на звание матери года — оно тебе всё равно не светит. И проваливай уже нахрен, я устал от твоей двуличной физиономии.

Мать поджимает губы, но сваливает, и я захлопываю за ней дверь так, что где-то за деревянными панелями на стенах кусками скатывается штукатурка. Мне нужно пару минут, чтобы перестать захлёбываться злостью и не вылить всё это дерьмо на Варю, которой и так досталось.

Поднимаю глаза и сталкиваюсь с испуганным взглядом пары зелёных глаз.

— Я не собираюсь использовать тебя в качестве боксёрской груши, если ты об этом, — раздражённо роняю и прохожу в дальний угол к своему креслу.

Она ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее, и морщится — наверно, снова голова болит.

— Я думала вовсе не об этом. — Варя вздыхает, а я пытаюсь понять, о чём она думает. — Почему я в твоей комнате?

— Ты под моим присмотром, — отбиваю ладонь о деревянный подлокотник. Как бы так сказать ей о том, что она теперь со мной и моя? — Не хотел прийти завтра в твою комнату и найти тебя повешенной под потолком. Или утопленной в ванной. Или задушенной ремешком от сумки. Что-то типа того. В этом доме живут долбанутые люди, а я ещё слишком молод, чтобы сидеть в тюрьме.

— Говоря о долбанутых, ты имеешь в виду себя? — скептически интересуется, складывая ладони на коленях. — Здесь вообще нет нормальных, не считая тёти Вали.

— Чёрт, с этой темы никак плавно на другую не перейти, — усмехаюсь, лениво развалившись в кресле. Я и не знал, что оно такое удобное… — Ладно, спрошу в лоб: как ты смотришь на то, чтобы мы с тобой попробовали перестать ненавидеть друг друга?

Её лицо вытягивается — надо же, я её удивил — но после приобретает выражение, типа «Ты снова стебёшься надо мной!».

— Просто вау, — откидывается на подушки. — Это у тебя такая манера просить прощение? Как ты вообще себе это представляешь? Разве не ты сказал в прошлый раз, что не хочешь видеть меня среди своих друзей?

— Я много чего говорю, — отмахиваюсь.

— Верно — и каждый наш разговор заканчивается тем, что я ненавижу тебя ещё больше, так что не представляю, как ты собираешься дружить.

— А кто говорит о дружбе? — приподнимаю бровь.

Она что, вообще меня не слушала?

— Эмм… В каком это смысле? — моментально теряется. — Тогда что ты имеешь в виду?

Поднимаюсь на ноги и прячу руки в карманах джинсов.

— Это проще показать, чем рассказывать.

Варя озадаченно хмурится, и, кажется, её голова начинает болеть ещё сильнее; подхожу к кровати, отчего девушка напрягается, и хватаю стакан с прикроватной тумбы.

— Никуда не уходи.

— А у меня есть выбор?

— Его нет. Сейчас вернусь.

Спускаюсь на кухню, чтобы набрать воды, и слышу приглушённые голоса из кабинета отца — никак мать ему на уши присела? Любопытство никогда не было в числе моих недостатков, так что я просто иду дальше: у меня тоже есть, что сказать ему. Возвращаюсь в комнату и застаю Варю в центре, оглядывающуюся по сторонам.

— Ты вообще слышал что-то про швабру и тряпку? — визгливо спрашивает, и у меня закладывает уши.

Растворяю в стакане таблетку и даю его Варе.

— Пей.

— Что это?

— Намешал тебе убойный коктейльчик из мышьяка и цианида, — закатываю глаза. — Пей до капли, ничего не пролей — говорят, цианид плохо выводится с персидского ковра.

— Ты идиот?

Ожидаемое обвинение.

— Успокойся. Врач сказала давать тебе это, если головные боли будут сильными.

Девушка смотрит на меня недоверчиво, но всё же послушно выпивает всё.

— Ты помнишь, как я говорила тебе о том, что тебе стоит быть постоянным в плане своего отношения ко мне? Кажется, сейчас самое время прислушаться.

— Поверь мне — сейчас я постоянен, как никогда, — забираю стакан из её руки и подхожу ближе.

У меня на уме снова поцеловать её — на этот раз открыто — чтобы она сразу поняла, что я имел в виду; Варя внимательно всматривается в мои глаза, а после хмурится. Неужели до неё наконец-то дошло, что я задумал?

Но девушка меня удивляет.

— У тебя зелёные глаза?

— Твои наблюдательные способности меня поражают, — тру ладонью лицо.

— Я не об этом, — хмурится и подходит ближе; у меня включаются охотничьи инстинкты, когда она рядом — руки сами тянутся к её талии, но Варя снова всё портит. — У твоей мамы глаза голубые, а у папы — карие.

Мне хочется ржать.

— Да ты просто капитан Очевидность!

— Заткнись, идиот, и послушай! — злится она; я заинтригован и лишь поэтому замолкаю. — Я собираюсь снять с твоих ушей лапшу или что-то типа того. У твоего отца глаза карие, а у мамы голубые — это значит, что при таком раскладе твои глаза никак не могут быть зелёного цвета!

Что?

— Да, я видел, как ты стукнулась головой на лестнице, — иронично выгибаю бровь. — Собираешься читать мне лекцию по генетике?

— Вообще-то, в школе я проходила биологию — у меня по ней тоже пятёрка, — ворчит она, отворачиваясь.

— Ну а я знаю, что из любого правила есть исключения.

Хотя её замечание по поводу цвета моих глаз почему-то заставляет меня бесперебойно думать про эту хрень.

— Такое случается очень редко. — Варя продолжает упрямиться. — По идее они у тебя должны быть карего — доминантного — цвета, как у твоего отца.

Последнее слово в голове крутится, как застрявшая пластинка под иглой проигрывателя; «отец, отец, отец» — отскакивало, будто теннисный мячик от стенки черепной коробки.

— Я… О Боже… — Девушка отходит на шаг и зажимает рот руками, но я уже услышал всё, что она пыталась сказать.

Раздражённо ерошу волосы ладонью, стискивая зубы, и забываю напрочь о том, зачем вообще вернулся в свою комнату после поездки на байке. Прикусываю костяшку пальца, чтобы не стереть зубы в крошку; по идее я должен доверять родителям — это ведь родители, они никогда не предадут и не обманут и бла-бла-бла — вот только я не в том положении, чтобы доверять кому-либо вообще.

Кроме этой девчонки, которая разве что не орёт правду в лицо.

Нехило так даёт под дых, чёрт возьми.

— Яр, я правда…

— Тебе лучше уйти, — перебиваю её попытку что-то исправить или поддержать.

Она делает шаг в мою сторону, но я отхожу на два.

— Твою мать, проваливай, Варя — пока я ещё способен на адекватность!

Девушка дёргается — кажется, я первый раз наехал на неё так громко; да и пофиг, лишь бы убралась, потому что сейчас она точно не должна находиться рядом, когда я могу в приступе гнева или раздражения сделать ей больно не только на словах. Она пару секунд топчется на месте, будто не может поверить, что после всего реально слышит от меня такую хрень, а потом пробкой вылетает, хлопнув на прощание дверью. Морщусь и падаю в кресло, потирая звенящую от напряжения переносицу — есть только два человека, которые могут дать мне ответ на этот вопрос.

И они сейчас очень удачно собрались вместе.

Вскакиваю на ноги и иду в сторону отцовского кабинета; из-под двери всё ещё видна полоска света, и раздаются голоса — значит, мать всё ещё с ним.

Ну и отлично, ща разом грохнем всех зайцев.

В кабинет врываюсь без стука — я не в том настроении, чтобы соблюдать какие-то правила; отец выгибает бровь, ни капли не впечатлённый — привык к моим выходкам — а вот мать недовольно хмурит своё лицо и становится похожа на мочалку.

— Да что у тебя за манеры?! — возмущается, размахивая руками.

— Твой рот хоть когда-нибудь затыкается? — мрачно интересуюсь и, к счастью, ненадолго заставляю мать замолчать — наконец-то. — Не переживай, я уберусь отсюда сразу, как только вы оба ответите на один вопрос.

Отец вздыхает и усаживается в рабочее кресло.

— Тогда задавай. Быстрее покончим с этим твоим спектаклем.

— Сомневаюсь, что этот спектакль начал именно я, — едко улыбаюсь. — Я тут прикинул — точнее, меня заставили задуматься о том, что как-то всё между нами не сходится. Я-то всё думал, почему вы оба как кошка с собакой — разбежались на шесть лет, а потом мать тебя приняла так, будто никого до тебя не любила… И почему ты вдруг стал ко мне так бездушно относиться, хотя и давал мне всё, что я просил… Ну и, учитывая, что отец не мог нагулять ребёнка на стороне, если взять в расчёт все составляющие, думаю, задать коронный вопрос нужно тебе, мама.

Она, к слову сказать, как-то вдруг резко побледнела; я усмехаюсь, понимая, что её словесный ответ мне уже нахрен не нужен, а вот на отца смотрю со смесью непонимания и осуждения на лице.

— С ней всё ясно — она в этой жизни творила всё, что хотела — но как ты мог вернуться сюда? Я не обвиняю, просто не могу понять: нахрен тебе всё это надо — воспитывать чужого ребёнка? Я почти уверен в том, что она даже не в курсе, кто мой настоящий отец — от неё можно ожидать, чё хочешь. Почему ты носился со мной?!

Отец тяжело вздыхает и несколько минут выжигает взглядом невидимую дыру в столе, а после поднимается на ноги и подходит ко мне.

— Видишь ли, сынок, — он довольно крепко сжимает моё плечо. — Когда очень долгое время живёшь с кем-то, делишь быт и воспитываешь, поддерживаешь и помогаешь, когда это нужно, не так просто оборвать все связи и уйти — если ты ответственный человек, разумеется. Я растил тебя восемь лет — думаешь, я был счастлив, когда узнал, что ты мне неродной? Когда у нас с твоей матерью дошло до ссоры, и я пригрозил развестись и забрать тебя, а в ответ услышал, что ты не имеешь ко мне никакого отношения, я чуть не задушил её. Она думала, что спрятала козырь в рукаве, а на деле сломала не только свою жизнь, но и твою.

— Я всё равно не понимаю, зачем ты вернулся, — охреневаю.

— Это потому, что у тебя нет собственных детей, — печально улыбается отец. — Однажды этот день наступит, и ты поймёшь, что ребёнок, которого ты столько воспитывал, к которому привязался и полюбил, не может быть тебе чужим.

Киваю в сторону притихшей матери.

— Ну хрен знает, лично ей даже наличие ребёнка не помогло осознать ответственность. Она за своей грёбаной племянницей смотрела лучше, чем за собственным сыном!

Внезапно окружающий меня мир меняется; я столько лет ненавидел отца за то, что он меня бросил и охладел, а он на самом деле только и делал, что заботился обо мне. Папа никогда не упрекал меня за невоспитанность, хотя я шёл на всё, чтобы сделать ему так же больно, как было мне. Полагаю, он выполнял мои прихоти для того, чтобы как-то загладить свою вину, хотя это не самый лучший способ, а я вёл себя с ним как конченная мразь.

Ненавижу себя.

— Послушай, сын, — он снова заставляет меня посмотреть ему в лицо. — Мы оба взрослые люди, и я не собираюсь разговаривать с тобой, как с неразумным подростком, но… Ты не должен винить себя в чём-то, потому что это наши с мамой проблемы, а ты был всего лишь ребёнком, о котором я должен был заботиться. Я не имел права вычёркивать тебя из своей жизни — в конце концов, твоя мать никогда не рискнула бы сказать в суде, что ты не мой сын, чтобы избежать позора; я мог тебя забрать, но был слишком занят своими собственными чувствами, чтобы заботиться о твоих.

— Так почему не забрал после? — требую от его ответа. — Когда осознал всё это — почему не послал её к чёрту и не перевёз меня к себе?

— Я не мог лишить тебя веры в то, что твоя мать — самая лучшая, — не соглашается. — Ты так смотрел на нас в детстве, словно мы — супергерои в твоих глазах, способные защитить от всего на свете. После нашего расставания ты разочаровался в одном родителе, и я не хотел, чтобы ты потерял веру и в свою мать тоже. Ребёнок не должен ненавидеть обоих родителей; ему нужно знать, что рядом есть хотя бы один, на которого он всегда может положиться, и которому сможет доверять. Это было бы слишком эгоистично — выставить себя в лучшем свете, очернив при этом твою мать.

— И ты предпочёл взять весь удар на себя, — качаю головой и чувствую, что щёки становятся мокрыми. Я ненавидел себя за эту слабость, и не мог простить за то, что вёл себя с отцом, как кусок дерьма. — Зачем? Ты знаешь, каково это — чувствовать себя сейчас мразью за то, как я с тобой общался — точнее, что я тебя ненавидел? Я уважал и поддерживал ту, которая этого не заслуживала, а после и вовсе забила на меня хрен, а ты просто молчал!

Чёрт, я не хочу верить в это; принять такую правду — это всё равно, что признаться в том, что был неправ, а я терпеть не могу признавать свои ошибки. Поляковы никогда не ошибаются, мать твою!

— Это твоя вина, — поднимаю на мать глаза, которые уже режет от слёз. — Ты всегда заботилась только о себе, тебе было насрать на то, где я и с кем, если это не влияло на твою жизнь. Ты позволила мне верить, что я не нужен отцу, что он эгоист, и упивалась собственной находчивостью. Ты мне не мать — и никогда ею не будешь.

— Не нужно делать таких поспешных выводов, — вмешивается отец. — Ты сейчас эмоционально нестабилен и не способен принимать здравые решение, так что лучше оставить этот разговор до лучших времён.

— Эти времена никогда не настанут, — усмехаюсь. — У неё был шанс стать моей матерью — и она его упустила. Так что пусть при любом раскладе катится к чёрту.

Безразлично пожимаю плечами и выхожу из кабинета; придётся как-то мириться с мыслью, что я урод, и при этом не натворить чего-то такого, за что потом придётся расплачиваться отцу.

Ноги сами несут меня в комнату Вари; я не хочу никого видеть и при этом не хочу быть один, а она единственный человек, с которым я могу не слететь с катушек окончательно. И даже если она попытается выставить меня за дверь, я не сдвинусь с места, а у неё не будет выбора — я лишил её его ещё в тот день в «Утопии».

Дверь её комнаты приоткрыта; в коридор просачивается приглушённый свет, но он становится ярче, когда я без стука распахиваю её. Варя сидит на стуле, притянув одну ногу к груди и положив щёку на стол, и бездумно крутит на его поверхности ручку, словно волчок. Раздражающее зрелище, но оно прекращается, когда девушка испуганно вскакивает на ноги — не слышала, как я пришёл. Я вижу, что она собирается наброситься на меня с обвинениями, а потом замечает выражение моего лица, и сразу замолкает. Мне не приходится ничего говорить, ведь она и так всё знает; несколько секунд нерешительно поджимает губы, а после делает то, к чему я оказываюсь не готов.

Обнимает меня, буквально вжавшись в тело.

От такого я на секунду торможу, но не испытываю желания оттолкнуть её; Варя будто читает мои мысли — сцепляет руки за моей спиной так, что я чувствую каждую косточку её тела, впившуюся в меня. Как-то это всё выглядит чересчур интимно, я точно рехнусь от крайностей, в которые меня швыряет последний месяц. Стискиваю девушку в объятиях, чувствуя себя при этом полным дебилом, но мне терять уже нечего, так что для полной картины я ещё и утыкаюсь лицом в её макушку.

Если бы месяц назад мне кто-то сказал, что я буду что-то чувствовать к нищенке с периметра, я прописал бы ему в челюсть — желательно до хруста.

— Можно я с тобой побуду? — глухо бормочу в Варины волосы.

Она кивает, продолжая обнимать меня.

— Почему ты возился со мной после падения? — неожиданно спрашивает.

— А почему ты обнимаешь меня сейчас? — фыркаю в ответ.

Девушка утыкается носом в моё плечо.

— Вряд ли наши причины совпадают. Я просто хотела поддержать тебя, потому что у тебя не семья, а гадюшник какой-то.

Не нужно быть гением, чтобы прийти к такому заключению — достаточно просто понаблюдать за нашими с родителями отношениями недельку-другую, и всё сразу встанет на свои места.

— Что тебя связывает с Калугиным?

Этого вопроса я сам от себя не ожидал; но если я хочу предложить ей «дружбу», то придётся сначала разобраться с конкурентами — если они конкуренты, конечно. На этот раз Варя отстраняется и удивлённо смотрит в моё лицо.

— С чего такой интерес? Или ты просто ищешь ещё один повод позубоскалить?

— Мне не нравится, что ты с ним флиртуешь, — отрезаю. — Тем более под крышей моего дома.

И почему мне кажется, что мы сейчас снова разругаемся?

— Я с ним не флиртую! — хмурится девушка и отступает. — А даже если и так, тебя это не касается.

— Ещё как касается! — тоже повышаю тон. — Увижу его рядом с тобой ближе, чем на метр — он покойник, обещаю тебе.

— Ты…

Она точно хотела сказать что-то крепкое и явно для неё не характерное, но вовремя прикусила язык. Вместо этого предпочла спастись от меня бегством, но в этом доме не так много мест, в которые она могла бы пойти: сад, крытый бассейн, площадка на крыше — особо выбирать не из чего. Обыскивать весь дом впадлу — особенно ночью, когда уже валит с ног от усталости — но я хотел довести начатое до конца и сказать то, что я собирался сказать ещё час назад, когда вернулся с «прогулки».

И я почти уверен, что она захочет мне вмазать.

Выхожу в гостиную и пытаюсь рассуждать, как Варя, но мы настолько разные, что это просто пустая трата времени; решаю первым делом проверить крышу, а уж потом всё остальное. Поднимаюсь на второй этаж — свет в кабинете отца всё ещё горел — а оттуда иду к лестнице, ведущей на крышу; пару дней назад Варя как раз спрашивала, куда она ведёт, и можно ли ею пользоваться — если бы я знал девушку, то сказал бы, что она сейчас там. Поднимаюсь наверх и реально вижу её, стоящую у самого края и вцепившуюся в перила.

— Ты не сможешь бегать от меня вечно, — улыбаюсь одними губами; Варя вздрагивает от неожиданности — не думала, что я так быстро её найду? — и улавливает мой серьёзный тон. — Нам всё равно придётся поговорить.

— Мы уже «поговорили», — устало отвечает. — По-моему, у нас не получается общаться.

— Это потому, что мы оба не слушаем друг друга. — Не верится, что я это говорю — будто в меня вселилась девчонка. — Если бы я мог отбросить своё раздражение и упрямый характер, то ты точно смогла бы смотреть на меня без страха или обиды. И я почти уверен, что если я поменяю отношение к тебе, то это будет взаимно.

— На что это ты намекаешь? — окончательно теряется и округляет глаза.

— Думаю, я знаю, почему мы оба на самом деле не ладим.

— И почему же?

— Потому что ты тоже хочешь меня.

Варя будто давится воздухом; её зрачки расширяются так сильно, что вокруг них остаётся лишь тонкий обруч радужки, который тоже темнеет.

— Это полный бред, — качает головой, хотя дрожь в голосе выдаёт её с головой.

— Точно? — иронично выгибаю бровь. — Ну-ка вспомни, что было на следующий день после той ночи, когда я думал, что ты спишь, и поцеловал тебя? Ты ведь явно ждала от меня чего-то — признания, например — когда я заходил в твою комнату, не так ли? Я видел, как ты была удивлена моему поведению, ведь по твоей логике я должен был вести себя совсем по-другому.

— Это ничего не доказывает, — продолжает упрямиться. — Мы с тобой оба знаем, что из нашего общения обычно не выходит ничего хорошего.

— Я так не думаю. Сейчас другая ситуация, и ты не можешь быть уверена в том, что всё будет плохо.

Подхожу чуть ближе и прижимаю ладонь к её щеке; всё это время Варя не сводит с меня напряжённого взгляда, но когда я наклоняюсь к её губам, резко вдыхает, и я машинально торможу.

— Мы это уже проходили, — шепчет, но не пытается меня оттолкнуть. — Помнишь, чем всё закончилось?

Я помнил. В тот раз я хотел, чтобы она слушала и подчинялась только мне — не здоровалась с моим отцом и уж точно не смела разговаривать с Калугиным — а она была слишком упрямой, чтобы на это согласиться.

Но сейчас действительно другая ситуация.

— Тогда мы оба бесили друг друга, — говорю тихо, и голос становится низким; Варя шумно сглатывает и даже не пытается скрыть своё волнение. — Сейчас я не чувствую злости. А ты?

Она слабо качает головой и послушно приоткрывает губы; мне кажется, после поцелуя будет два возможных варианта дальнейшего развития событий: либо мы оба поймём, что я прав, и Варя признает, что я ей нравлюсь, либо мы продолжим ненавидеть друг друга.

Но смогу ли я её ненавидеть, зная, что меня к ней тянет?

К чёрту всё, я готов рискнуть.

[1] Кингсман — британско-американская франшиза, основанная на приключениях агентов Kingsman, вымышленной секретной организации.