31. Глеб

Мы шли по набережной молча. Вода тянулась чёрной лентой, фонари отражались в ней жёлтыми пятнами, и от этого город казался спокойнее, чем он есть на самом деле. Я держал руки в карманах, чтобы не тянуться к Жене автоматически, чтобы не выдать себя.

Женя шла рядом, иногда задевая меня локтем. Нарочно или нет – не знаю.

– Почему ты на меня злишься? – спросила она вдруг.

Прямо. Без обходных манёвров, без намёков. Вот за это я её и ненавидел сейчас – за то, что она не играла.

Я остановился, посмотрел на воду, потом на неё.

Почему я злюсь? Потому что сегодня я сделал то, что делать было не нужно. Потому что я специально был жёстким, потому что хотел доказать себе, что мне плевать.

Что Женя – просто тело, удобная, узкая дырка. Что у меня к ней просто напряжение, которое надо снять.

Не получилось.

Я ненавидел себя за это. За то, что выбрал самый тупой и самый подлый способ «проверки». За то, что знал – Жене будет неприятно, неловко, некомфортно. И всё равно пошёл на это. За то, что после стало только хуже.

– Я не злюсь на тебя, – сказал я наконец. Голос вышел ровным, но внутри всё скрипело. – Я злюсь на себя.

Она нахмурилась, но не отступила.

– За что?

Я усмехнулся без радости.

– За то, что веду себя как мудила.

Она ничего мне на это не ответила. Видимо, была полностью согласна со мной насчёт мудилы.

Мы снова пошли. Ветер с реки был холодный, трезвящий. Я вдохнул глубже, будто мог выдохнуть из себя то, что сидело под рёбрами.

Я втюхался в Женю. По самое не балуй.

Это было очевидно и омерзительно. Очевидно – потому что я готов был сломать свою жизнь ради неё. Омерзительно – потому что я клялся себе этого больше никогда не делать.

Я думал о том, как легко сейчас всё упростить: списать её на дело, на ошибку, на служебную близость. Но правда была в другом – я уже рассматривал варианты, где закон заканчивается, а начинается личное.

Сначала я услышал странный звук. Не городской шум, не ветер в проводах. Тонкий, надрывный писк, будто кто-то рвал воздух изнутри крошечными, беспомощными лёгкими. Я подумал, что показалось. Ветер с реки любит выть в пустых трубах и сбивать с толку, но Женя резко остановилась, как вкопанная, и её пальцы вцепились мне в рукав с такой силой, будто она держалась за спасательный круг.

– Ты слышал? – прошептала она, и в её голосе был не страх, а острая тревога.

И тогда услышал и я. Чёткий, беспомощный звук, идущий из темноты под аркой моста.

Мы подошли к ржавым перилам. Внизу, у самой кромки чёрной, маслянистой воды, барахтался крошечный комочек. Щенок. Маленький, жалкий, с огромными ушами, которые торчали, как крылья у разбитой птицы. Он пытался выбраться, цеплялся крошечными лапами за скользкие камни и соскальзывал обратно в ледяную жижу. Его не просто выкинули. Его привезли сюда специально, чтобы утопить.

– Глеб, – Женя посмотрела на меня. Не умоляюще. Смотрела так, будто я был последней инстанцией между жизнью и смертью. Её глаза, огромные и мокрые в тусклом свете фонаря, пронзили меня насквозь, и внутри что-то хрустнуло, сломалось. – Спаси его! Я тебя умоляю!

Я выругался сквозь стиснутые зубы, грубо и грязно.

Куда он мне, чёрт возьми? Кто будет за ним ухаживать, если нас обоих в конце концов прижмут и посадят? Моя квартира – не питомник. У меня там уже есть один проблемный «питомец» – сама Женя. С характером дикой кошки, скрытыми когтями и взглядом, от которого по ночам снится чёрт знает что.

– Женя – начал я, пытаясь вернуть голосу твёрдость, но она уже качала головой, и слёзы, наконец, прорвались, оставляя блестящие дорожки на щеках.

– Он утонет. Ну, пожалуйста, Глеб!

Она вцепилась в полы моей куртки, уткнулась лицом в грудь и расплакалась в голос.

Все мои логичные, железобетонные доводы рассыпались в прах. Стена цинизма дала трещину, и сквозь неё хлынуло что-то древнее, первобытное, отчего сжалось сердце.

Я стянул куртку, сбросил кроссовки, разделся до трусов. Холодный ночной воздух ударил по обнажённой коже мурашками ещё до воды. Женя ахнула.

– Будь осторожен.

– Постараюсь, – бросил я через плечо и, перемахнув через перила, полез вниз по скользкому бетонному откосу.

Вода оказалась не просто холодной. Она была ледяной, жидкой сталью, которая обожгла кожу, перехватила дыхание и резанула по мышцам острыми, невидимыми ножами. Я зашёл по пояс, потом глубже. Дно было илистым и скользким. Руки немели моментально, зубы выбивали дробь. Но щенок был уже рядом. Я подхватил его под мокрый, дрожащий живот. Он отчаянно пискнул и вцепился мне в предплечье крошечными, но острыми когтями, инстинктивно, цепляясь за жизнь.

– Тише, – выдохнул я сквозь стучащие зубы. – Держись, малыш.

Выбраться было сложнее. Тело деревенело, камни под ногами отдавали смертельным холодом. Я почти вывалился на берег, дрожа так, что мир прыгал перед глазами.

Она была рядом. Женя. Сбросила с себя свою толстовку и бережно, почти с благоговением, завернула в неё мокрый, дрожащий комочек, прижала к своей груди, закрыв ладонями. Она что-то шептала ему, бессвязные, ласковые слова, и щенок затих, уткнувшись носом в тепло её ладони.

Я стоял, мокрый, злой на себя и на весь мир, с каждой клеткой тела, протестующей против идиотского геройства, с перспективой пневмонии и с диким, нелогичным чувством, что только что сделал единственную по-настоящему правильную вещь за последние годы.

С трудом одевшись, я снова посмотрел на Женю.

Она была счастлива. Не просто довольна. Она сияла. Слёзы ещё блестели на ресницах, но глаза горели таким чистым, неискажённым светом, что больно было смотреть. Её губы, приоткрытые, дрожали от сдерживаемой улыбки, дыхание сбивалось. Она выглядела живой. Настоящей. И бесконечно красивой в этот миг своей уязвимой, нежной человечности.

Она подняла на меня этот сияющий взгляд, полный благодарности и восхищения, и я сорвался.

Шагнул к ней, обхватил её за плечи. Мои руки были ледяными, но она даже не вздрогнула. Я притянул её к себе и поцеловал.

Первый раз.

Как мужчина целует женщину. Без желания унизить, подчинить, доказать свою власть. Без контроля.

Это был поцелуй обычного человека. Живой, неловкий, полный дикой смеси эмоций: облегчения, адреналина, холода и этого странного, разрывающего грудь тепла, которое шло от неё. Мои губы, холодные и дрожащие, нашли её губы – мягкие, тёплые, чуть солёные от слёз.

В воздухе повис хрупкий, трепещущий звук её прерванного вздоха, смешанный с тихим писком щенка.

Это длилось всего мгновение. А, быть может, вечность.

Я отступил первым, резко, будто обжегшись.

– Пойдём скорей домой, – прохрипел я. – Пока мы оба не заболели.

Мы пошли уже втроём. Женя несла завёрнутого щенка, прижимая его к себе, я шёл рядом, мокрый и злой, но со странным, непривычным тёплым чувством в груди.

И я поймал себя на мысли, что иногда самые правильные решения – самые идиотские.