30. Глеб

Я был не в духе.

Хотя, нет, это даже не то слово. Меня будто разобрали на части и собрали неправильно.

Первый удар пришёл в первой половине моего дежурства.

Звонила Юлька Климова.

– Поздравляю, Дёмин, – сказала она без всякой радости. – Колокольникова оправдали.

Серийный убийца. Пять эпизодов. Заманивал девушек в машину, вывозил в лес, насиловал и убивал.

Я расследовал это дело.

– Суд решил, что доказательная база слабая, – продолжила Юлька. – Формально ты сделал, что мог, но... этого оказалось недостаточно.

Недостаточно.

Обожал это слово. Им обычно прикрывают чужую трусость.

– Значит, он снова на свободе? – сказал я медленно.

– Да. Только что отпустили. Из зала суда.

Я сжал челюсть так, что заболели зубы.

Перед глазами всплыли тела жертв, безутешные матери потерпевших, больной взгляд Колокольникова.

И эта мразь сейчас будет дышать тем же воздухом, что и остальные люди?

– Ты понимаешь, что будет дальше? – спросила Юля. – Он снова

– Понимаю, – перебил я. – Очень даже хорошо понимаю.

Она вздохнула.

– Глеб, если бы ты

– Если бы я что? – холодно спросил я. – Подкинул доказательства? Пытал его? Ты бы, сучка, первая меня сдала.

Молчание.

– Не звони мне больше с этим, – сказал я и сбросил вызов.

Я долго сидел, уставившись в стену, и чувствовал только злость. Глухую. Ядовитую. Ту самую, от которой хочется не орать, а ломать.

Не успел я отойти от звонка прокурора, мне позвонили по другому поводу.

– Товарищ майор, Ермолов очнулся. Сознание ясное. Состояние стабильное.

– Когда можно его допросить?

– Уже сегодня. Врачи дают добро на короткий опрос.

Я медленно выдохнул. Аркадий очнулся, значит, сегодня же я получу ответы. Выехал к нему немедленно. В голове всё ещё крутилась мысль о том ублюдке, которого отпустили. О том, что справедливость – понятие очень условное.

И о том, что теперь у меня есть ещё один человек, за которого я несу ответственность, хотя она меня об этом не просила.

В палате пахло лекарствами и слабостью. Так пахнут люди, которые ещё живы, но уже не сильны.

Ермолов лежал почти неподвижно. Серый, осунувшийся, с запавшими глазами. Тот самый человек, который вызвал у меня симпатию в первую нашу встречу, сейчас выглядел так, будто его можно было сломать одним словом.

– Майор – голос у него был хриплый, будто каждое слово проходило через наждак. – Снова ты?

Раз Аркадий Николаевич меня узнал, значит, точно пришёл в себя.

– Да, – ответил я спокойно и сел рядом. – Глеб Дёмин. Мне нужно, чтобы вы рассказали, что помните о той ночи.

Он кивнул. Долго собирался с силами.

– Мы ужинали, – начал он. – Я Света и Женька. Обычный ужин. – Он сделал паузу, сглотнул. – Потом мы с дочкой поругались. Она дерзила. Как всегда.

– Ваша дочь употребляла наркотики в тот вечер?

– Нет. Она была... Вменяема.

– А ранее вы не замечали Женю в употреблении?

– Упаси господь. Моя дочь не ангел, но и не наркоманка.

– Хорошо. Что было дальше?

– Поздно ночью я спустился на кухню, чтобы попить воды. Там была Женя. Я спросил, почему она не спит, и... всё. Удар в спину, сознание потерял.

– С этого места подробнее, Аркадий Николаевич, – попросил я. – Женя что-то сказала вам?

– Нет. Ни слова.

– Что она делала, когда вы вошли?

– Сидела за столом с телефоном своим.

– Вы видели, как она бросается на вас? Что у неё нож в руке?

– Если бы видел, попытался бы увернуться, вступил бы в борьбу. Но она сделала это тихо и подло.

– То есть нападавшего вы не видели? Вы уверены, что это была Женя?

– А кто ещё-то? Больше на кухне не было никого.

– Вы пытались позвать на помощь?

– Даже вздохнуть не мог. Нет, не звал.

Всё было более чем однозначно, и мне это не нравилось. Совсем не нравилось.

– Ваша дочь арестована и находится сейчас в СИЗО.

– Там ей самое место.

– У вас нет других подозреваемых? Что насчёт вашей жены Светланы?

– Исключено. Света меня любит. А эта гадина... – Мужчина ненадолго замолчал, морщась будто от боли. – Хорошо, что она меня убить пыталась, а не кого-то ещё. Всё зашло слишком далеко. Я породил убийцу.

– Вина Жени ещё не доказана, – напомнил я.

– Так доказывай, майор! Это твоя работа!

– Можно попросить вас об одолжении? Ваша жена думает, что вы погибли. Так было нужно для расследования...

– Ты в своём уме, майор? – возмутился Аркадий Николаевич.

– Дайте мне несколько дней. Это важно.

– Господи.... У тебя три дня.

– Мне нужна неделя.

– Семь дней и ни дня больше. Я хочу, чтобы ты её посадил. Чтобы она ответила по всей строгости закона!

– Спасибо, Аркадий Николаевич, – поблагодарил я его. Хотя сам не понимал, зачем тяну время и цепляюсь за несуществующие соломинки. – Вы вообще не испытываете к дочери снисхождения?

Я смотрел на него и видел не свидетеля. Я видел отца, который уже сделал выбор. Непростой, но спасающий меня от необходимости вести расследование дальше.

– У тебя есть дети, майор?

– Нет.

– Тогда ты меня не поймёшь.

– Выздоравливайте, – сказал я на прощание.

Когда я сел в машину, в груди было тяжело. Опытный следак. Много лет в системе. Дела, трупы, признания, ложь – всё видел, всё нюхал, всё чувствовал кожей.

И поверил. Поверил какой-то соплячке.

Я ударил ладонью по рулю. В голове крутилось одно и то же, по кругу, как заезженная плёнка:

Ты что, совсем размяк? Когда ты начал верить глазам, а не фактам? Когда позволил эмоциям лезть туда, где им не место?

Женя. Её голос. Её растерянность. Её чёртова привычка смотреть так, будто ей всё время больно, даже когда она молчит.

Я злился на то, что впустил это внутрь. Что позволил себе думать не как следователь, а как мужчина. Как человек.

Потому что по фактам – всё складывалось против неё, я просто отказывался в это верить.

Кроме экспертизы по ране мне и зацепиться-то было не на что.

И через неделю Всего через неделю

Мне придётся поставить точку.

Оформить, подписать, передать дело дальше.

И вырвать Женю. Не из квартиры, не из кровати, не из своих рук А из того места, где она почему-то уже успела осесть.

Изнутри.

Я представил, как она смотрит на меня, когда я скажу это вслух. Не кричит. Не истерит. Просто молчит и понимает.

Я видел такие взгляды сотни раз.

Я сам себя предал. Вот как это называется.

Нарушив закон и инструкции. Ради чего, блять?

Я должен. Я обязан. Я не имею права

А внутри всё равно скребло.

Потому что, если Женя действительно виновата, значит, всё это время она была рядом со мной и смотрела в глаза, зная, что сделала. А если нет, значит, я сам приведу её туда, откуда не возвращаются прежними. Где стирают имена и заменяют их номерами.

И в обоих вариантах я проиграл.

Либо я найду то, что перевернёт это дело, либо сделаю то, что должен.

Либо пойду до конца в собственном преступлении.

Помогу Жене исчезнуть. Просто чтобы не тюрьма.

Я представил это отчётливо: другой город, другие документы, короткий инструктаж: что говорить, кому не звонить, как не оставлять следов.

Меня выгонят из ментовки. Без разговоров. Может, впаяют условку, если кто-то захочет показательно меня покарать.

Похуй.

Я слишком хорошо знал цену закону, который иногда выпускает таких, как Колокольников. Мразь, убившая пять девчонок, сейчас дышит, пьёт кофе, идёт по улице. Оправдан. Недостаточно доказательств. Или как отмазался тот мажор, сбивший Катю.

А моя Женя может оказаться за решёткой за покушение, которое даже не довели до конца.

Аркадий остался жив. Те девушки – нет.

Я поймал свой взгляд в зеркале заднего вида. И он был нечеловеческий.

Холодный, жёсткий, такой, каким смотришь, когда уже решил и отступать не собираешься.

Неделя.

Или я спасу её по закону. Или вопреки ему.