29. Женя

Утром Дёмин сказал, что не придёт ночевать домой, что будет на дежурстве.

И ушёл.

Я пыталась занять себя сразу. Специально, чтобы не думать.

Убралась ещё раз, хотя убирать было почти нечего. Протёрла и без того чистые поверхности. Разложила вещи в шкафу – аккуратно, почти педантично. Словно порядок вокруг меня мог навести порядок в моей душе.

Поставила чайник. Потом поняла, что не хочу чай. Села. Встала. Прошлась из комнаты в комнату.

Без Глеба квартира выглядела иначе.

Я ела медленно, без аппетита. И всё время думала:

Он правда на работе? Или просто сказал так, а на самом деле останется ночевать у какой-нибудь бабы?

Я ненавидела себя за эту мысль. За ревность, которая не имела права на существование. За то, что мне вообще было не всё равно.

Вечером стало хуже. Сумерки за окном легли плотным слоем. Я включила свет во всех комнатах сразу — не от страха, от ощущения, что пустота начинает давить.

Я легла на кровать, но не могла уснуть. Я впервые ночевала в этой квартире одна. Думала о том, что Дёмин может быть сейчас с другой женщиной. Взрослой, уверенной, опытной, которая не вздрагивает от каждого шороха и не боится темноты.

Он ничего мне не должен , – повторяла я себе.

Ничего.

Но это не помогало. Ночь была длинной. Я несколько раз вставала, пила воду, подходила к окну. Город жил своей жизнью, а я будто зависла между вчера и завтра.

Я проснулась под утро, так и не поняв, спала ли вообще. Я не его женщина. Я не должна его ждать.

А что, если он больше не вернётся? Вдруг его убили? Бывает же такое с полицейскими? Что тогда будет со мной?

Дёмин всё-таки пришёл ближе к обеду. Велел мне переодеться в ту сорочку, которую мне выдал в качестве униформы.

Он выглядел выжатым. Не злым, не напряжённым, просто пустым. Взгляд был тяжёлым, стеклянным, устремлённым куда-то внутрь себя.

Я молча поставила перед ним тарелку с макаронами, которые теперь умела готовить. Он ел быстро, механически, почти не жуя, не поднимая глаз.

– Нормально, – бросил он в пространство, закончив обедать.

Это было похоже на похвалу. На редкую, скупую благодарность.

Дальше всё случилось так же быстро, глухо и неизбежно, как он ел. Без разговоров. Без объяснений. Без той моей робкой, постыдной инициативы, что была в прошлый раз. Он просто встал, подошёл ко мне, и я поняла по его лицу, что сегодня будет не про ласку и не про исследование. Сегодня будет про сброс напряжения. Про власть.

Он развернул меня лицом к стене на кухне. Его руки были грубыми и быстрыми. Одной он держал меня за горло, другой задирал на мне сорочку одним резким движением. Не было поцелуев, не было прелюдии. Только тяжёлое дыхание у меня за спиной и звук расстёгивающейся ширинки.

– Не шевелись, – прорычал Дёмин, и в голосе было столько накопленной ярости и усталости, что я замерла, вжавшись в стену.

Он вошёл сразу, резко и глубоко. Боли уже не было, но от неожиданности я вскрикнула, ударившись лбом о стену.

Глеб не сжалился. Его руки впились мне в бёдра, оставляя синяки, и он начал двигаться. Жёстко. Грубо. Методично. Это не было сексом. Это было использованием. Он трахал меня, как трахают дешёвую шлюху в подворотне – быстро, безэмоционально, чтобы просто кончить. Каждый толчок отдавался в висках, каждый вскрик душился мною в кулак, который я прикусила зубами. Моё тело было для него всего лишь инструментом, живой, тёплой дыркой, чтобы избавиться от той грязи и злости, что он принёс с работы.

Он кончил быстро, с глухим стоном себе в кулак. Сегодня он не использовал презерватив.

Я слышала, как он застёгивает штаны, как тяжело дышит. Он ничего не сказал, не посмотрел на меня. Просто молча ушёл в свою спальню.

Я долго стояла, опираясь о стену, пока ноги не перестали дрожать. Потом привела себя в порядок и тихо легла на свою кровать. Лежала и смотрела в потолок. Внутри была пустота и странная, оглушающая тишина. Ни обиды. Ни злости. Даже той постыдной искры возбуждения, что бывала раньше. Только ощущение, что меня использовали. Как вещь.

Мне казалось, что после нашей близости, в нём что-то дрогнуло. Что железная броня дала трещину, сквозь которую пробился хоть луч чего-то человеческого. Я ловила себя на мысли, что ищу в его взгляде не только холодную оценку, а что-то ещё. Может, снисхождение? Может, зарождающуюся нежность.

Но ничего не изменилось.

Правила остались прежними. Никаких послаблений, уборка, ожидание. Его взгляд, скользящий по мне, был всё таким же оценивающим, но теперь в этой оценке, казалось, было меньше презрительного любопытства и больше собственнического спокойствия. Как будто он убедился, что вещь функционирует, и теперь можно не тратить на неё лишнее внимание.

Вечером, когда он проснулся, помылся и поел, я сама попросилась на улицу.

Я набрала воздуха в лёгкие, как перед прыжком в холодную воду.

– Можно выйти? – спросила я тихо, почти шёпотом. – На улицу. Ненадолго.

Он поднял на меня взгляд от тарелки. Не злой, не заинтересованный. Устало-раздражённый. Как будто я попросила его свернуть горы.

– Я не должен выгуливать тебя каждый день, – бросил он, возвращаясь к еде.

Козёл! Сука! Тварь!

Во мне что-то надломилось. Это была не просто просьба погулять. Это была проверка. Последний рубеж. Если он сейчас откажет, если закроет эту последнюю щель, то внутри меня действительно умрёт что-то важное. Останутся только страх, покорность и пустота.

– Хотя бы полчаса, – голос мой дрогнул, выдавая отчаяние. Я подошла ближе к нему, прижалась к его плечу, провела рукой по его волосам. – Глеб, пожалуйста!

Слово «пожалуйста» повисло в воздухе, хрупкое и жалкое. Я смотрела на Дёмина, почти не дыша.

Он тяжело вздохнул, отодвинул тарелку. Посмотрел на часы. Потом медленно кивнул, один раз, резко.

– Полчаса, – повторил он тем же плоским тоном, но это был уже не отказ, а границы дарованной милости.

Облегчение ударило в голову, такое острое, что на секунду в глазах потемнело. Я не сказала «спасибо». Боялась, что любое лишнее слово или мой тон заставят его передумать. Просто развернулась и почти побежала в комнату, чтобы переодеться в свою толстовку, пахнущую свободой.

Всего полчаса. Всего тридцать минут, чтобы побыть не пленницей, не игрушкой, а просто человеком на улице. Этого было до смешного мало. И этого было всё.