28. Женя

Я устала вздрагивать.

От каждого его звонка. От каждого короткого вибрирования телефона, которое будто резало по нервам.

Каждый раз сердце срывалось вниз с одной и той же мыслью: это насчёт папы . Что он умер. Что всё. Что я опоздала.

Я ловила себя на том, что смотрю не на улицу, не на дорогу, а на Глеба, на его карман, на экран, на выражение лица, когда он отвечает. Пытаюсь угадать по паузе, по тону, по одному какому-то слову.

Но он сказал, что это не насчёт папы, и я ненадолго выдохнула.

Когда он заговорил о мачехе, я снова напряглась.

– Расскажи про Светлану, – сказал Глеб, внимательно глядя на меня. – У неё мог быть любовник?

Сердце ёкнуло. Не потому, что вопрос был неожиданным, а потому что я понимала, куда ведёт эта ниточка.

Я никогда об этом не задумывалась. С папой Светка всегда была ласковой, сговорчивой. Папа любил её, баловал, души в ней не чаял.

– Не знаю, – честно ответила я. – Никаких подозрений у меня на её счёт нет. Ты думаешь, это она? Она хотела убить папу?

– Не сама. У неё мог быть сообщник. Мужчина.

– Может, это кто-то из папиных бизнес-партнёров его заказал?

– У Аркадия Николаевича нет бизнес-партнёров. Его фирма принадлежит ему единолично. Конфликтов с конкурентами у него не было. Насколько мне известно. Мотив твоей мачехи очевиден, но её вину доказать практически невозможно. Если только ты что-то не вспомнишь или твой отец не придёт в сознание и не даст показания.

Мы немного помолчали. Я думала о Светке. Мразь она, конечно, и овца, но чтобы убить кого-то...

Не кого-то, а папу. Нет. Это не укладывалось в моей голове, как и всё происходящее в принципе.

– В ваш дом можно попасть в обход камер? – продолжил расспрашивать меня Дёмин. – Есть "слепая зона", которую не видит охрана?

– Нет, – покачала головой я. – Хотя... – я зависла, вспоминая, как тайком сбегала летом через забор, когда отец не пускал меня гулять с друзьями. Я забиралась на старую бочку, потому что роста не хватало, а обратно меня подсаживал Максим, когда провожал до дома. – На заднем дворе есть место за кустами сирени. Летом, когда листья вырастают, кусок забора не видно в камеры.

Глеб ничего не ответил, просто кивнул, задумавшись о чём-то.

Больше он ничего не спрашивал. Мы выпили ещё по пиву и пошли домой.

На обратном пути мы вдруг разговорились. Не о деле. О каких-то мелочах. О том, что район изменился. О том, что шашлык оказался неожиданно нормальным. О том, что неплохо было бы купить кофеварку.

Я ловила себя на странном ощущении. Дёмин, оказывается, может быть нормальным, обычным мужиком. Сейчас мы выглядели как парочка, идущая с прогулки домой.

Возвращаться в его квартиру не хотелось. Я только сейчас поняла, как мне не хватало глотка этой свободы. Несмотря ни на что, я была благодарна Глебу, что он вывел меня подышать воздухом. Иначе я бы совсем одичала, медленно сходя с ума в одиночестве.

Мне стало легче.

Когда мы пришли домой, я по привычке напряглась. Внутри всё сжалось, ожидая ночи, которая, как мне казалось, обязана быть продолжением предыдущей. Я уже почти приготовилась мысленно.

Но Глеб просто сказал:

– Я спать. Ты тоже ложись. День был длинный.

И ушёл в свою комнату.

Дверь закрылась, а я осталась стоять посреди коридора, не понимая – это что сейчас было?

Я ждала шагов, ждала, что он вернётся, ждала, что придёт ночью. Разбудит, возьмёт своё. Ждала, что снова придётся угадывать его настроение, подстраиваться, быть удобной.

Но ничего не произошло.

Я легла на свою кровать: большую, удобную, новую, слишком пустую без него, и не знала, что думать о Дёмине.

Он был жёстким, он был пугающим, он делал вещи, от которых внутри всё сжималось.

И он же учил меня варить макароны, сводил погулять. Не трогал, хотя мог.

Я думала, что сегодня он будет пользоваться моим телом, потому что так проще, так понятнее. Это укладывается в логику страха и наш договор.

А он не стал.

Я снова не знала, кто он для меня, но была уверена в том, что Глеб верит в то, что я ни в чём не виновата. Хотя бы кто-то в это верил.