ГЛАВА 38

Кира стояла перед профессором голая, в одних чулках и с лентой, лишающей её зрения, и в эту минуту не было другого места, где она хотела бы находиться. В следующий миг она ахнула и чуть не застонала, когда горячие руки скользнули по её голому животу вверх к обнажённой груди, и...

... Она с ума сходила, когда его рот накрывал её грудь. Её лоно дрожало, бёдра выгибались, и стонами, вырывающимися у неё, можно было разбудить мёртвого.

Её хотелось закинуть ноги ему на бёдра, вцепиться в плечи, в шею, ласкать его так же, как он её. Кира ничего не видела из-за ленты, но потянулась вперёд, и её пальцы нашли отвороты его куртки.

И немедленно была наказана: его губы тут же оторвались от её груди.

— Ну уж нет.

Её руки снова были перехвачены, и вторая шёлковая лента обернулась вокруг её запястьев плавно, медленно, надёжно, заворачиваясь лёгким скользящим углом. Кира шевельнула ими, пытаясь разомкнуть — и не смогла.

А потом её вздёрнули за связанные лентой запястья, и её руки взлетели вверх.

— Не опускайте, — последовала негромкая команда.

Он привязывал её к чему-то, ощутила она, когда рывок заставил её приподняться. К крепкой ветви чёрного дерева, нависшего над ритуальным кругом.

— Отчего оно засохло?

— Возможно, вы поможете мне вспомнить. Конечно, если я не увлекусь вашим связыванием настолько, что забуду про ритуал. Такая плохая память... возможно, я даже забуду вас развязать. Оставить вас наедине с ночным морем, мисс Риаз?

— Н-нет? — рискнула Кира.

— Хм.

Шёлковые ленты обхватили её голые бёдра крест-накрест, и она сразу почувствовала себя связанной по-настоящему. Ещё две ленты обернулись вокруг подошв её нежных ступней, как импровизированные шёлковые туфли, потом улетели куда-то вверх, и Кира почувствовала, как приподнимается в воздух. Она висела, но из-за широких лент казалось, будто её ступни всё ещё стояли на земле.

И одновременно земли под ней больше не было. Она парила в воздухе, застыв в неподвижном полёте.

— Кстати, — послышался задумчивый голос профессора, — если вам любопытно, мимо нас проходит прекрасная шхуна — и экипаж, кажется, очень нами заинтересовался. Как удачно, что вы стоите лицом к морю.

— Врёте... — начала она, и внезапно своим слухом, который вдруг необыкновенно обострился, услышала хлопанье парусов.

— Это ещё ничего не значит, — выдохнула она. — Если они проходили прямо под обрывом, они ничего не видели!

— Готовы поставить на это свои трусики?

Врал он или нет? Что бы они ни видели, они никогда не узнают, кто это был.

Зато увидят её во всём великолепии. Дьявол.

— Я вас ненавижу!

— А если бы я сказал то же самое, ваше сердце было бы разбито навеки, — заметил профессор. — Не стоит бросаться такими словами, мисс Риаз. Потерпите, осталось немного.

Шёлковые ленты легли ей на соски, снова крест-накрест. Импровизированный алый ошейник стянул её шею. Профессор связывал её медленно, не торопясь, и ленты натягивались при каждом вдохе, заключая в плен, наполняя тело сладостной, мучительной дрожью и жаждой новых прикосновений. Шёлковых лент или его пальцев, безразлично: их было слишком мало, и она отзывалась на каждое, чувствуя, как задыхается от желания. Её соски давно затвердели, между ног было влажно и горячо, и путы, которые он вязал с агонизирующей медленностью, напоминая с каждым узлом, что она давно принадлежит ему, только продлевали пытку.

И одновременно с каждой новой лентой она ощущала свою зависимость от него, беспомощность, уязвимость, которая всё возрастала, лишая её воли. Что, если он уйдёт, что, если оставит её одну? Что, если связав её и утвердив свою власть над ней, он так и не коснётся её, оставляя мучиться голодом, пока вся её кожа пылает огнём под его взглядами?

Она чувствовала, что он глядит на неё и наслаждается. Её вздёрнутыми вверх руками, напрягшимся телом, бёдрами, подавшимися вперёд, и очевидным для каждого желанием. Она была готова для него, к ритуалу или чему угодно, и когда кончики его пальцев проникли между её ног, она долго, протяжно застонала.

— Тише, мисс Риаз. Вы привлечёте к нам хищников.

— Кажется, — с трудом прошептала она, — один хищник уже здесь.

— Польщён сравнением, но вы слишком много говорите.

Пальцы, только что гладящие её лоно, коснулись её губ, заставляя приоткрыть их — и ещё одна лента, шире и жёстче, чем остальные, плотно закрыла ей рот. Кира попыталась протестующе замычать — но лишь застонала, когда горячий дразнящий язык пропутешествовал туда же, где только что были пальцы.

Его рот, его язык, каждый раз доводящий её до экстаза... Кира умерла и попала в рай. Она развела ноги так широко, как только могла — и охнула от разочарования, когда его губы, последний раз сомкнувшись на маленьком бугорке, покинули её лоно.

— Нет. Сегодня вас ждёт нечто более изысканное. В первый и последний раз в жизни — если, конечно, ваши сладкие стоны не заставят меня передумать.

Его руки легли на её беспомощно связанное тело.

— Нет ничего выше красоты, — прошептал он в её губы. — И в этот миг я вижу перед собой совершенство. Остался последний штрих.

... И мягкая, невозможно приятная шелковистая лента легла ей прямо между ног. И ещё раз.

Он заставил её запрокинуть лицо, обнажая шёлковый ошейник на её шее — и его руки пустились в медленное, мучительное путешествие по её телу. Ленты между ног тёрлись о её кожу, ленты на груди раздвинулись, обнажая соски, и пленённая, связанная, почти обездвиженная, с завязанными глазами и широкой лентой, глушащей звук, Кира могла только наслаждаться безжалостными и умелыми ласками и ощущать, как собственная беспомощность и слепота делает каждое прикосновение ещё острее.

В его руках Кира была податливой, как воск. Она доверилась ему, отдаваясь полностью, признавая право распоряжаться ею, как он захочет. Он мог сорвать с её рта ленту и целовать в полуоткрытые губы, мог раздвинуть ленты между ног и взять её, как долгожданный подарок, мог овладеть ею сзади или спереди, закинуть её ноги себе на плечи и долго терзать языком её лоно.

От неё ничего не зависело. И она знала, что не может рассчитывать на его милосердие. Только на его желание.

— Я хочу видеть вас такой на каждом своём уроке, — проговорил он, тяжело дыша. Его голос больше не был спокойным. — Ради одного этого стоит преподавать у вашего курса.

Кира ответила бы, но не могла. И даже если бы она могла, она бы лишь умоляла об одном — чтобы он взял её сейчас, взял грубо и жёстко, до конца потеряв контроль и власть над собой, и брал её, пока желание не растопило бы их обоих, доведя до экстаза. Заставив раствориться друг в друге и в страсти. Заставив её кричать от наслаждения.

А потом она задохнулась, почувствовав, как ленты, врезавшиеся в нежную кожу низа живота между её складок, смещаются и ложатся прямо на едва заметный бугорок, ждущей ласки и умирающий от желания вместе со своей хозяйкой.

Мужские руки легли ей на плечи, и её тело качнулось вперёд и назад. Привязанная за запястья к мёртвому дереву, она раскачивалась, словно маятник, будто девочка на качелях, но это развлечение уже не было невинным. С каждым взмахом маятника ленты натягивались, гладя, скользя и терзая её между ног нежнее и слаще любого другого прикосновения, и Кира, уже охрипшая от стонов, почувствовала, что сходит с ума. Белое пламя рун расцвело перед её глазами, и темнота сменилась ослепительным светом.

Когда она наконец обмякла в лентах, послышался треск рвущейся ткани, и её руки обвисли. Но она не успела упасть. Твёрдые руки подхватили её мягко, почти нежно, и опустили в ритуальный круг, горящий рунами под её обнажённой кожей. Широкая плотная лента слетела с её рта сама собой.

— Я люблю вас, — прошептала она.

И упала в темноту прошлого.