Глава 39

Внутри пульсирует уже ставшее привычным ощущение дежа-вю. Мой Маркус любил играть в шахматы. Он и Трой иногда проводили за этим занятием свободное время. Часто складывалась ничья, но в большинстве случаев побеждал именно Маркус. Но это не портило их дружбы. Не было ни любви, ни ревности, ни зависти. В те времена на Троя можно было положиться. Так было, когда мы являлись Хранителями, когда-то в прошлой жизни, пока на нас не обратили свое пристальное внимание эгоистичные боги Олимпа.

— Откуда такие шахматы? — спрашиваю у Маркуса.

— Подарок Ареса.

Это заметно, потому молча киваю. Все основные фигуры слеплены по подобию богов, где белый «король» Зевс с трезубцем в руке выступает против черного «короля» Аида. Очень символично. Пешки же — воины или обычные люди, стоящие на коленях. Все фигуры отполированы и покрыты блестящим лаком. И каждая — ручной работы, доведенная до идеала вплоть до мельчайших деталей.

— Из чего они?

— Кость.

— Человеческая?

— В основном.

— Красивые. Какими могу играть я?

— Тебе пойдут белые.

— Хорошо.

Расставляю фигуры по доске под его пристальным взглядом. Он словно откровенно любуется мной, впрочем — как и я любуюсь им. Классика ему к лицу. Особенно привлекают взор руки, которые хорошо знала, и которые сейчас небрежно покоятся на подлокотниках кресла. А еще открытая часть шеи, в которую так и хочется уткнуться носом. И, тем не менее, передо мной властный, жестокий и уверенный в себе мужчина. Чужой мне. А еще он может быть опасным противником.

— Ставки? — спрашиваю, выдвигая вперед пешку.

— Ты чего-то хочешь? — отвечает, делая свой ход и упираясь своей пешкой в мою.

— Чтобы ты прекратил меня заставлять быть с другими мужчинами.

— И все? Признаться, ожидал более серьезные запросы.

— Для меня это достаточно серьезно, поверь.

— Хорошо. Но если проигрываешь мне сейчас — принимаешь помимо Мака еще одного, любого, которого я назову.

Уже жалею, что предложила ставки. Хожу Пегасом по правилу «коня» и спрашиваю:

— Откуда ты знаешь Ареса?

Он снова отвечает пешкой, смертным на коленях и с агонией на лице, расчищая им путь для более серьезных фигур.

— Это давняя история. Не люблю об этом говорить. Могу лишь сказать, что Арес для меня — как крестный отец, который дал мне все, что я имею сейчас. И мой вопрос тебе: ты любишь Троя?

Застает врасплох, но лишь на мгновение. Хочется сказать правду, но она сейчас будет лишней.

— Это сложно.

По правилу «слона» Маркус ходит богом-судьей Миносом.

— И все-таки, я не вижу у тебя особого рвения вернуться к нему. Почему так?

— Не люблю об этом говорить, — отвечаю его же словами.

Съедаю «слоном» Аполлоном его пешку, на что Тиран выставляет «коня» кентавра. Дальше мы играем молча. Разговор все равно не клеится. А вскоре на шахматной доске разворачивается настоящая баталия. Его «ладья» цербер съедает моего Пегаса. Схлестываются Персефона и Гера, на чью защиту приходится бросать «слона» Эрота. Его же «слон» и бог смерти Танат настигает не одну мою фигуру, прежде чем падает от самого Зевса.

Попутно пытаюсь всеми силами отвлекать Маркуса от доски. Не секрет, что глаза — центр его удовольствия, познания и вообще всего. Именно поэтому ему и нравится смотреть на меня с другими. Именно поэтому я сейчас одета в алый халат на голое тело. Так что все время игры то и дело меняю позу, позволяя шелку скользить по коже так, как тому вздумается. И Тиран клюет на это, уделяя больше внимания мне, нежели игре. Но беда в том, что его мозг все равно остается ясным. Так, например, опуская взгляд с моей обнаженной груди, он бессовестно съедает очередную белую фигуру.

Начинаю нервничать, потому что не намерена проигрывать — в ход уже идет азарт. Шахматное поле почти опустело, разыгрываются последние ходы. Все еще в моем распоряжении Гера, в его — Персефона. Маркус ставит мне «шах», очередной по счету. Приходиться обороняться чаще, чем нападать. Мы играем в кошки-мышки на шахматной доске.

— И ты позволишь себе у меня выиграть? — спрашиваю своего мужчину.

— Да.

Не то, чтобы были в этом сомнения, но… перестаю играть по правилам. Поднимаюсь со своего места и иду к Маркусу. Присаживаюсь к нему на колени и обнимаю за шею. Он не против — черные глаза непрерывно наблюдают. И уже с этого места аккуратно поворачиваю доску на сто восемьдесят градусов — ведь мой ход. Но когда пытаюсь сосредоточиться на фигурах, Тиран провод носом по шее и зарывается им в волосы. Это отвлекает. Он специально? Поначалу кажется, что да, но вскоре понимаю — он жадно вдыхает мой запах. Неужели это то новое, что в нем появилось? На радостях поворачиваю голову Маркуса и нахожу губами губы. И он целует в ответ, холодно, инстинктивно, но целует. Когда же пытаюсь сесть поудобнее, задеваю ногой не что-нибудь, а игральный столик. Резко прервав поцелуй, Тиран вскидывает руку и заставляет богов из кости замереть в воздухе, а потом возвращает на свои места клеточного поля.

— Твой ход, — напоминает мне.

— Не знаю, как пойти. Может, посоветуешь?

— Это будет нечестно.

Поворачиваю голову к шахматам. И вскоре понимаю, что одна из моих фигур, Эриния-месть в роли «ладьи», стоит не на своей клетке, тем самым сейчас защищая Зевса. И Маркус молчит по этому поводу. Не заметил? Тогда хожу Герой, атакуя Аида, и аккуратно разворачиваю доску для своего противника. Шах. Мужчина переводит взгляд с доски на меня. И мы оба понимаем, что моя нечестная победа при таком раскладе становится неминуемой — дело двух ходов.

— Ты сжульничала, — наконец озвучивает он.

— Это уже не имеет значения, потому что я выиграла. Какая разница, каким способом достигнута победа, когда она уже достигнута?

— Не люблю проигрывать.

— Я тоже.

— Что ж, пусть будет так. Теперь, испортив мне вечер окончательно, можешь идти.

Это звучит как предупреждение, опасное, непредсказуемое и пугающее. Надо было ему позволить выиграть.

Встаю с его колен.

— Хорошо, признаю, что сжульничала. Доволен? Ты победил!

Но довольным он не выглядит, впрочем, как и расстроенным.

— Я бы согласился, если бы это было очевидно. Но нет. Пусть все просто остается по-прежнему. Можешь считать это штрафными санкциями.

Таким образом у нас ничья. А это определенно лучше, чем проигрыш.

Ближе к полуночи наконец-то возвращают в основной корпус заключенных. Есть время немного отдохнуть, хотя безделье для меня подобно пытке. Здесь мертвенно тихо. Уже подхожу к двери своей комнаты, когда за спиной раздается железный скрип открывающейся двери. Когда же поворачиваю голову из простого любопытства, то вижу, как охрана вталкивает в зал Мака. И все бы ничего, не выгляди он так ужасно. Не удержавшись на ногах, мужчина падает вперед, на четвереньки, упираясь в пол руками. А на израненной спине нет живого места.

Маркус! Он наказал его. Видимо, за дерзость, чего и следовало ожидать. Пока мы играли в шахматы. Черт!

Подбегаю к Маку. Хочу помочь подняться, но он вдруг отталкивает. Вскидывает голову и одаривает таким взглядом, что у меня по спине пробегает холодок. Так смотрят, когда вот-вот собираются убить в злобном порыве. А еще ему больно. Конечно же, когда на спине такие кроваво-черные полосы. В первый же день здесь со мной сделали нечто подобное, только ран было меньше и не такие глубокие. Да и я быстро восстанавливаюсь. Его же повреждения без медицинских препаратов заживать будут долго.

— Мак, не будь ребенком, позволь помочь.

Снова тянусь к нему. В этот раз отталкивает сильнее, так что падаю на задницу. Кое-как встает сам, без чьей-то помощи. Делает несколько шагов вперед, пока не доходит до первого обеденного стола. Здесь останавливается — передышка. И снова вперед, к своей комнате. Я за ним, причем даже захожу внутрь. Здесь он падает перед кроватью на колени. Напряженные руки сминают пальцами простынь, пачкая белье кровью. А мне как раз нужна тряпка. Отрываю кусок от простыни — и в раковину под теплую воду. Мак косится недобрым взглядом, видно хочет, чтобы я ушла. Не дождется.

Опускаюсь позади мужчины. И аккуратно прикладываю мокрую ткань к ранам на лопатке. От боли он выгибает спину с шипящим стоном.

— Терпи, — говорю в попытке приободрить.

И он терпит, позволяя промыть спину. На этом пока все, чем я могу ему помочь. Но так дело не пойдет. Выхожу из комнаты Мака и иду к выходу.

— Проводи меня к Маркусу, — прошу охранника через решетки.

— Не было распоряжений.

От злости выбрасываю вперед руку, к нему, чтобы схватить за ворот. Но мужчина успевает отскочить назад.

— Что-то случилось, Рейна? — вдруг раздается голос Маркуса из динамиков.

Как ждал, гад.

— Что ты сделал с Маком?

— Думаю, нет нужды объяснять. Ты же не глупая девочка.

— Хорошо, я поняла, — говорю сдержанно, хотя сама на грани. — Можно ли тогда организовать ему какую-то помощь?

— Конечно. Тебе стоит только попросить.

— И я прошу.

— Жди.

Быстрый ответ с согласием удивляет. Но я не зацикливаюсь на этом. А вскоре мне приносят небольшую аптечку. М-да. Не этого я ожидала, а как минимум приход врача лично, но пойдет и так. Внутри аптечки оказывается обезболивающее и мазь для ран. Вернувшись с этим к Маку, я делаю ему укол, снова промываю раны и аккуратно смазываю всю спину. И уже через несколько минут мужчине заметно становится легче. Он даже встает. Находит бутылку с водой и осушает до дна. Потом берет свой блокнот и пишет для меня: «спасибо».

— Не за что. Ты бы для меня сделал то же самое, верно?

Мак едва заметно улыбается. Подходит ко мне. Смотрит. Когда человек не может говорить, за него это делают его глаза. И они говорят мне не только о благодарности. Это что-то большее. Мужчина протягивает руку к моему лицу, пальцы ускользают в волосы, на затылок. Затем тянет к себе и наклоняется сам, пока не сливаются наши губы. Поцелуй нежный, интимный, ласковый, но постепенно превращается в более дерзкий и напористый. Меняется и мужской взгляд. Теперь он пугает своей откровенностью. Но мы это уже проходили.

— Нет, — шепчу Маку в губы. — И я пойду, раз тебе стало лучше. Только давай без истерик, хорошо? Нам нужно отдохнуть и набраться сил перед следующим этапом. А тебе еще и подлечиться.

Хоть и нехотя, но мужчина кивает. И снова пишет в блокноте: «Останься, просто так».

— В другой раз.

В его пальцах ломается карандаш. Мак опять злится. Желая переждать эту бурю, я просто ухожу. И он отпускает. А я наконец-то попадаю в свою комнату.