Глава 41

Купидон провожает меня во времени и пространстве и оставляет у небоскреба Крайслер. Я была в нем совсем недавно, как раз на прошедшем этапе игр. Именно здесь он и закончился. Этот небоскреб потрясает даже тогда, когда выглядит разбитым, пустым и серым зданием в безлюдном «городе смерти». Сейчас же, на оживленной вечерней улице, окрашенное множеством святящихся окон, с освещенным пиком, стремящемся ввысь — оно впечатляет и подавно.

Свет небоскреба начинает слепить уже в холле. Скорее всего, я просто отвыкла от такого обилия ярких лучей. Но здесь же, в роскошном помещении среди слепящего моря, я и останавливаюсь. Вижу лифты, ресепшен, диваны со столиками для ожидающих, всюду люди. Куда двигаться дальше, не имею ни малейшего понятия. В этом Купидон не облегчает мне задачу. Но та все равно оказывается не так сложна, какой выглядит поначалу. Мой взгляд натыкается на рекламу — стенд с меня ростом, который стоит невдалеке на полу. И это реклама украшений из новой коллекции, обобщенных одним названием — «Слезы Ангела». Внизу же написано имя создателя — Маркус Финч. Это хорошая подсказка. С ее помощью я легко узнаю на ресепшен, на каком этаже находится главный офис компании. Там же договариваюсь о том, чтобы меня принял сам мистер Финч. Как оказалось — он уже ждет.

— Ваше имя Рейна? — спрашивает девушка.

— Да.

— Проходите, мистер Финч вас уже давно ожидает.

Все ее слова настораживают до дрожи. Мало того, что этот Маркус в прошлый раз назвал мое имя, так еще и знает, что я приду. В лифт захожу решительно, хотя коленки едва не дрожат. Бесконечно долгим кажется подъем на семьдесят первый этаж. Когда же раздается лифтовой звонок, я вздрагиваю — это нервы.

— Добрый вечер, мисс, — встречает меня уже знакомая девушка — ассистент Маркуса. — Прошу за мной.

Она ведет меня по коридорам офиса, мимо стеклянных кабинетов, уже почти пустых. Кабинет Маркуса, один из немногих на этаже, имеет глухие стены.

— Прошу, — говорит ассистент, открывая передо мной дверь, ведущую к мистеру Финчу.

Переступаю порог с опаской, прижимая к себе открытую сумочку. В этот раз клинок находится именно там. И сразу разбегаются глаза, потому что кабинет совсем не мал, но и Маркуса нигде не видно.

В этот вечерний час здесь мало света. Лишь тускло горят световые диоды, спрятанные в элементах декора и отделки стен и потолка. Напоминает лунные дорожки, и это довольно красиво. Вид из окна завораживает не меньше — вечерний Нью-Йорк со всеми своими разноцветными огнями, как полотно живой картины, растянутой на всю стену. Когда же прохожу вглубь кабинета, под ногой хрустит бумага. Я наступила на какой-то разрисованный карандашом лист, один из тех, что так неряшливо разбросаны по всему кабинету. Но они не выглядят здесь мусором, а будто так и надо. Но когда я убираю с листа ногу, то вижу на нем свое лицо. Словно бы моя фотография, где я над чем-то смеюсь. Причем, у меня нарисован воротник куртки, в которой я ходила, когда была еще Хранителем. Это заставляет оцепенеть. Когда я бросаюсь к другим листкам, то нахожу на них не только себя, но и Лою, еще совсем крошечную. Судорожно хватаю один рисунок за другим, как с пола, так и со столов: я, Лоя, я вместе с Лоей, снова я… Что это?!

— Маркус? — зову того, кто нарисовал все это.

— Я здесь, — сразу отвечает он мне где-то за спиной.

Быстро оборачиваюсь и делаю шаг, к тому, кто сидит на пуфе, недалеко от входа. На нем брюки и мятая, расстегнутая на четыре пуговицы рубашка, в беспорядке волосы.

— Не подходи, — просит, заставляя остановиться. — Не надо.

— Я ничего не понимаю, — вырывается у меня первое, что получается сказать, хотя стоит говорить совсем не это. — Маркус! Это ты?

Мой вопрос звучит глупо. Но это лишь так звучит. Передо мной конечно же Маркус. Но какой именно? Глядя на все эти рисунки, я начинаю сомневаться в том, что передо мной клон. И сразу, неконтролируемо, охватывает ужас от мысли, что я пришла к нему с одной целью — убить. Но любимый запутывает меня еще больше.

— Не совсем.

— Что это значит? — спрашиваю и сразу срываюсь: — Маркус, что происходит?!

Он протягивает вперед руку. Растопыренные пальцы так напряжены, что дрожат, хотя это всего лишь жест просьбы:

— Рей, не кричи. Успокойся.

Здесь я понимаю, что мне нужно сесть. Рядом очень кстати оказывается стул.

— Я спокойна. Говори.

В ожидании я смотрю в его глаза: живые, взволнованные, полные чувств. Мне хорошо знаком этот взгляд. Любимый долго смотрит, прежде чем произносит:

— Что-то пошло не так, я прав? Ты уже получила от меня письмо, так ведь?

От этих слов начинает кружиться голова. Это от счастья. Ведь они убеждают в том, что передо мной мой настоящий Маркус! Сама мысль сводит с ума и вызывает на глазах слезы. Я поднимаюсь со стула и устремляюсь к нему. Все вокруг резко становится неважным. Но Маркус не спешит раскрывать для меня свои объятья.

— Нет! — кричит он, поднимаясь на ноги. — Стой!

Я снова замираю, ошарашенная и опять переставшая что-то понимать.

— Стой… — повторяет он, но уже почти шепотом, на выдохе, когда дышит так, словно после бега.

— Да что происходит? Скажи же мне, наконец!

— Я… лишь копия себя настоящего. Поразительно, но очень четко это осознаю. Такое чувство… будто после нашей встречи я вспомнил целый кусок своей жизни. И в то же время, это все происходило не со мной. Ты ведь понимаешь меня?

Слова из тех, которые не хочется слышать. Но они были произнесены, и их нужно принимать. На плечи давит груз разочарования. Мне бы снова присесть.

— Конечно, — отвечаю ему, пытаясь выдавить из себя улыбку.

Замечаю в его глазах некоторую растерянность, но та резко исчезает. А еще становится ясно, почему он не хочет, чтобы я подходила — он не сможет меня отпустить, именно этот Маркус, который что-то знает и чувствует. Близость будет слишком болезненной, причем для обоих.

— Сейчас очень важно, чтобы я понял, что случилось. Расскажи мне, родная. Ты говорила с Афродитой?

Странный выходит разговор. Я в смятении — кого же вижу перед собой? Что сказать ему? Остается только следовать за интуицией, но даже для нее иногда нужны подсказки.

— Нам не удалось сбежать. Арес все узнал, и Судьбы попытались разделить наши нити.

— Но у них не должно было получиться. Афродита пообещала, что прочно их склеит.

— Здесь она выполнила свое обещание. Но Судьбы все равно это сделали и…

Я замолкаю, не зная, как объяснить ему остальное. И надо ли?

— И?.. — мягко просит он продолжать, жестикулируя рукой. — Какие-то последствия?

— Твоя нить расслоилась. Теперь ты существуешь в нескольких мирах одновременно.

Пальцы его поднятой руки сжимаются в кулак. Мои слова Маркусу не нравятся. И это помимо того, что он и так едва себя сдерживает.

— А Лоя? Где она?!

— С ней все в порядке.

Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и снова поднимает ко мне взгляд.

— Хорошо, родная. Теперь скажи, что делаешь здесь ты.

— Я пытаюсь все исправить.

— Ты никогда меня не слушала. И как ты это исправляешь?

— Чтобы вернуть тебя, нужно убрать все твои лишние нити.

Он понимает все без объяснений и тогда злится еще сильнее, ругается и начинает ходить от одной стены к другой, ероша густые волосы. И это когда еще не знает про то, в какого тирана превратился, как и про мое участие в опасных играх.

— Ты не должна этого делать.

— А кто еще, Маркус?

Он останавливается и смотрит на меня:

— Я же все предусмотрел! Где в таком случае я сам? Чем занят?

Вопрос из тех, на которые нужно найти аккуратные ответы. И я нахожу:

— Ты ничего не помнишь.

Но Маркус всегда был очень сообразительным.

— Рей… что ты мне не договариваешь? Чтобы я разобрался, мне нужно владеть информацией.

Я делаю шаг назад и начинаю медленно пятиться. В голове никак не могут сложиться некоторые детали. Странно видеть клона любимого, который рассуждает и говорит почти так же, как он сам. Этот Маркус хочет разобраться, чтобы взять на себя решение нашей проблемы. Так на него похоже. Но всем, чем он может помочь, это своей смертью. Тогда зачем я вообще с ним разговариваю?! Это неправильно, и очень-очень плохо.

— Только не вздумай сейчас уйти, — просит он, шагая ко мне, и это пугает до ужаса. — Рейна!

Он протягивает руку и пытается ухватиться за запястье. Но я уже на полпути из этого мира. Кожа скользит по коже, оставляя след мимолетного касания, прежде чем я снова оказываюсь в комнате с юным богом, врезаясь в него с разбега.

— Что опять случилось? — спрашивает меня Купидон, держа за предплечья.

Но я молчу. Смотреть в глаза бога так близко и оставаться равнодушной совсем непросто. Они все настолько красивы, что можно ослепнуть, если долго на них смотреть. И это совсем не миф. Каждый как само совершенства.

— Рейна… — зовет он. — Лапушка, соберись.

Я моргаю, и это развеивает флер Купидона. Тот, кто уже влюблен, способен только восторгаться красотой богов. В ином случае было бы хуже.

— Что с этим Маркусом? Он как настоящий. Он помнит меня, помнит нашу дочь. И знает все, что было до расслоения. Ты можешь это как-то объяснить?

— Тебе уже был дан ответ на подобный вопрос — это эхо его памяти.

— Ничего себе эхо. А где вообще находится память Маркуса?

— Должно быть у Мнемозины. Твою память матушка у нее выкрала, собирается также поступить и с его, только никак не может отыскать. У Богини Памяти бесконечный архив.

— Но он просит, чтобы я ему все рассказала, и готов броситься исправлять сам.

— Исключено. Это не его бремя. И он всего лишь копия самого себя.

— Он это прекрасно знает. Но что делать с ним в таком случае мне? Могу ли я вернуться на некоторое время до вашей первой встречи?

Я хорошо знаю, что время — это игрушка. Можно выбрать любую его точку — не важно. Но всегда важно то, что происходит в течении бурных ручьев этого времени, от точки до точки. И здесь нужно быть очень аккуратным. Так, например, лишние нити Маркуса уже давно вплетены в полотно Судеб.

— Не искушай, лапушка. Нити твоего возлюбленного латает сейчас настоящий мастер своего дела. И пусть у него много лап, а не всего две руки, но даже он с этим может не справиться. Не хватало еще, чтобы Крошка Пи запутался в собственной паутине и окончательно испортил полотно Судеб. Ты хоть представляешь, что тогда будет? Поэтому, возьми себя в руки, вернись к этому мужчине и сделай то, что должна.

Он еще не успел договорить, а я уже мотаю головой:

— Нет, я… я не могу. Ведь он как настоящий.

— Тогда возвращайся к дочери. И жди, когда кто-нибудь это сделает за тебя.

Гад. Все они. Как же я ненавижу своих богов!

— Я сделаю это. Просто дай мне собраться.

В ответ бог улыбается и говорит:

— У людей на это есть хорошая пословица — перед смертью не надышишься.

— Ты всегда знаешь, как подбодрить.

— Не благодари, лапушка.