Глава 4

“Что-то говорить от себя или пытаться воззвать к совести оппонентов, лучше не стоит. По любому, разговор встречи будет записываться, да и в самих кабинетах, скорей всего, стоит до хрена скрытых камер. Так что, пожалуйста. Старайся открывать рот, как можно реже. Ты им нужен на этой встрече только для возможности использовать твоё поведение и сказанные сегодня слова против тебя же на предстоящем разбирательстве.”

Естественно, Никольский проинструктировал меня, как и полагается, заранее. Ещё до того, как мы добрались до семиэтажного здания на Багратионовском проезде, где арендовала небольшую часть офисов адвокатская контора “Краснов и партнёры”, услугами которой и решилась воспользоваться Ника Щербакова. Не сказать, что совсем уж бюджетной и малоизвестной в определённых кругах, но явно далеко не последней в списках востребованных среди праздных клиентов профессионалов своего дела. К тому же, сфера юридических вопросов, которыми они занимались и по которым предлагали свои услуги, весьма впечатляла.

Не удивлюсь, если их выбрали для отвода глаз, как самых подходящих шестёрок, коих могли консультировать и даже вести по нужному направлению более авторитетные в столице личности. А пока, да. Со стороны это походило на самый настоящий фарс. Хотя кабинет, в котором состоялась наша встреча, выглядел далеко не шарашкиной конторой. Да и сидевшие перед нами поверенные Щербаковой не казались желторотыми юнцами или проходящими здесь временную стажировку вчерашними выпускниками юрфака. Вполне уверенные в себе рвачи, что не лезут за словом в карман и всегда знают, о чём спросить или что предъявить, не теряя при этом лица с впечатляющей выдержкой. Правда, интереса к ним, как такового, я всё равно не испытал. Ведь, по сути, они всего лишь играли свои проплаченные роли и каким-то существенным воздействием на общий ход событий едва ли могли повлиять.

Чего не скажешь о Веронике, предсказуемо опоздавшей на данную встречу и вошедшую в кабинет самой последней в заранее отрепетированном образе невинно пострадавшей жертвы. Даже я, зная её практически вдоль и поперёк, малость охренел от увиденного. Видимо, банально не ожидал насколько основательно она подойдёт к разыгранному ею спектаклю, в котором учтёт все малейшие детали от и до.

— Серьёзно? Ортопедический воротник? А почему не инвалидное кресло с сиделкой? Хотя, да. Кресло даже для тебя было бы откровенным перебором.

— Господин Камаев, вы бы не могли воздержаться в своих обращениях к потерпевшей от неуместных высказываний и прочих неприемлемых оборотов речи? Мы здесь, всё-таки, собрались, чтобы разобраться в спорных вопросах по предъявленным ВАМ обвинениям, а не наоборот.

Я лишь ненадолго смерил взглядом заговорившего со мной адвоката, демонстрируя всем своим видом, насколько мне посрать на все его попытки меня как-то пристыдить или указать на выбранное им для меня место. Если бы Никольский не коснулся изгиба моего локтя предостерегающим жестом, скорей всего, я бы точно не сдержался и что-нибудь да ответил в свойственной мне манере.

Так что, волей-неволей, но снова пришлось переключиться на неестественно молчаливую Веронику. Вернее, с наигранным восхищением проследить за каждым её показательным действием и страдальческой мимикой лица, с которыми она прошлась до кресла рядом с её адвокатами и с которыми неспешно, но весьма грациозно уселась за длинный стол прямо напротив меня и Никольского. Причём, за всё это время так ни разу на меня и не взглянув.

Видимо, и без того прекрасно чувствовала, с каким неприкрытым цинизмом я любовался её разукрашенной кем-то физиономией и ортопедическим “ошейником” Шанца, полностью скрывавшим её якобы пострадавшую от моих стараний шею. Не удивлюсь, если она специально нанесла сегодня на своё лицо поменьше косметики и, в особенности, тонального крема. Наверное, намеренно хотела продемонстрировать именно мне каждую гематому и безобразный отёк, оставленных на ней чьими-то весьма профессиональными кулаками. Даже переносицу заклеила фиксирующим пластырем, опять же ничем не замазав чётких синяков под глазами. Скорей всего, перед тем как войти в кабинет, сняла солнцезащитные очки, которыми до этого всю эту красоту прикрывала.

— Вы и вправду намереваетесь повесить все эти побои на меня? И чтобы я ещё, глядя на эту охренительную аферу века, почтительно обращался к вашей прожжённой мошеннице? Чисто риторический вопрос на засыпку. Каким хером вы намереваетесь доказывать мою причастность к её боевой раскраске? Ни на одном видео, незаконно украденном из моего дома, не видно ни единого якобы нанесённого мною ей удара. Более того, там и лиц, как следует не разглядишь, не говоря уже о гипотетических побоях. Не слишком ли вы поспешили с предъявлением обвинений, не имея абсолютно никаких прямых против меня доказательств?

Если они реально думали, что я буду молча глотать всю эту прогнившую насквозь сказочку, то они определённо просчитались.

— Госпожа Камаева обратилась к нам за помощью, в большей степени, касающейся вопросов по разрешению семейных споров между нею и семьёй её покойного супруга. В частности, по восстановлению её материнских и наследственных прав. Но проигнорировать перед законом тот факт, что она покинула вашу семейную резиденцию с тяжкими увечьями, мы никак не могли.

В этот раз заговорил более старший “партнёр” Краснова, преспокойно проглотив моё упрямое нежелание отзываться об их клиентке в непочтительной форме.

— Но вы же не могли до этого не понимать, насколько ваше обвинение шатко и безосновательно. По сути, вы пытаетесь оклеветать моего клиента в преступлении, которого он не совершал. Видимо, надеялись, тем самым, взять его на испуг или даже намереваясь спровоцировать на какие-то иные непредвиденные действия с его стороны.

В этот раз Никольскому всё же удалось меня опередить и даже взять инициативу в свои более профессиональные адвокатские руки.

— В любом случае, вам придётся убрать из иска данную претензию за неимением прямых доказательств и уж, тем более, не вспоминать о ней в будущем при рассмотрении остальных вопросов поднятого вами дела.

— Кстати, что касается остальных вопросов. — я снова не удержался, снова вклинившись со своими пятью копейками, о которых никак не мог не упомянуть всуе лично. — Как вы собираетесь объяснять суду об инсценированной вашей клиенткой смерти, и о том факте, что она официально считалась мёртвой более девяти лет? О каких материнских и в особенности наследственных правах может идти речь, когда она пыталась все эти годы убедить абсолютно всех близких ей людей в том, что её нет в живых? И тут, на тебе. Вдруг оживает и начинает требовать сына с частью имущества Камаевых, которая должна перейти ему в наследство от его покойного отца. По-вашему, это не будет выглядеть несколько… странно?

Разумеется, всё это я выговаривал, пристально разглядывая отмороженное лицо Щербаковой напротив. И всё это время Ника продолжала с завидным упорством разыгрывать передо мной невинную страдалицу, не способную из-за переживаемых обид и надломленной гордости посмотреть в глаза своему наглому “обидчику”.

Не знай её настолько хорошо, как знал её я, можно было и вправду поверить в искренность демонстрируемого ею образа. Действительно, как пить дать, стопроцентная жертва. А того, кто с ней это сделал, надо просто линчевать на месте — без суда и следствия.

— Госпожа Камаева аргументировала своё вынужденное исчезновение из мира живых и свой дальнейший побег из страны под чужим именем только с одной полностью оправданной для неё целью. Она хотела выжить. И убегала она от вас, господин Камаев. Мы, конечно, не можем предъявить всё это в суде без тех же недостающих прямых доказательств, но использовать, как оправдательный мотив, в праве. Вы угрожали её жизни, вы предприняли попытку её убить буквально через пару дней после автокатастрофы, в которую она попала со своим ныне покойным мужем. Она действовала, пусть и не по законным, но вполне логичным в таких случаях причинам. Мы сейчас живём в весьма непростое время и при столь… неоднозначных для всей страны условиях, где правосудие и рука закона не всегда могут оказать нужную, а, главное, своевременную помощь своим законопослушным гражданам.

— Законопослушным?.. — я лишь иронично хмыкнул и жёстко осклабился в ответ, переведя абсолютно апатичный взгляд в лицо говорившего за Щербакову адвоката. Плотного, невысокого, коротко остриженного интеллигента с явными еврейскими корнями и во внешности, и в чуть картавом голосе.

Я слишком хорошо был знаком с данной братией, чтобы не знать, насколько были далеки все эти красавцы от таких понятий, как правосудие и рука закона. Ведь, именно они, как никто другой изгалялись с этой самой буквой закона, выкручивая её в более приемлемую под себя и для себя интерпретацию, дабы впоследствии урвать немалую часть процента от выигранного на суде куша.

— Боюсь, данный эпитет к госпоже Щербаковой никак не применим. И, что-то мне подсказывает, её версия автокатастрофы с моим братом разительно отличается от моей. Если, конечно, ей хватило смелости коснуться данного происшествия и, опять же, использовать его как-то против меня.

— Я тебе говорила тогда, повторяю и сейчас, Арслан! — уж чего не ожидали сейчас ни я, ни все наши адвокаты, так это резко прорезавшегося в “тишине” кабинетного вакуума голосочка Вероники. Более того, она впервые рискнула посмотреть мне в лицо. Но, увы, всё с той же идеально наигранной маской оскорблённой невинности. — Я была такой же жертвой, как и Гокан. Это я сидела с ним рядом на пассажирском кресле и чуть было не погибла вместе с ним. Или забыл, какой я попала на больничную койку?

— Нет, Ника. Я ничего не забыл. И тех слов, что ты мне говорила на той самой больничной койке, разительно отличающихся от нынешних, тоже. Как и твою жуткую ухмылочку на мой вопрос о физической боли, которую ты должна была тогда испытывать от столь страшных ушибов. Не ты ли мне признавалась, что подумывала отказаться от обезболивающего, и как на самом деле тащишься от подобных ран? Так что, пожалуйста. Хватит строить тут из себя великую страдалицу и корчиться от боли. Ты всегда от неё кайфовала. Представляю, как тебя шторило под кулаками избивавшего тебя соучастника. Наверное, точно воображала, что это я тебя луплю, а не он.

— Арслан Капланович, может уже хватит превращать данную встречу в семейные разборки, никак не касающиеся вопросов обсуждаемого здесь дела? Не говоря уже о всех ваших попытках, во что бы то ни стало, оскорбить нашу клиентку.

В этот раз со мной рискнул заговорить более молодой защитник прав Щербаковой. Как и в самом начале, он попытался воззвать к моей совести или, на худой конец, к чувству элементарного такта.

— Ну тогда, может уже перейдём к этому самому делу в прямом смысле слова, а не будем, не пойми за каким хером, кружиться вокруг ложных обвинений вашей красавицы? Озвучьте, наконец-то, свои претензии, требования, в том числе и сумму “компенсаций” за издержки, которые вы намереваетесь от меня заполучить.

— Прошу простить моего клиента за его несдержанность и неумение выражать свои мысли в более приемлемой для деловых встреч форме. Но вы не можете не понимать, насколько его отношения с госпожой Щербаковой далеки от понятия — дружеские или даже семейные. Он и без того сдерживается сейчас, как только может.

Тщедушная попытка Никольского перетянуть одеяло на себя продлилась ещё меньше, чем предыдущая.

— Да, господа! — я снова его перебил, картинно поддавшись вперёд, чтобы облокотиться о край столешницы и сцепить пальцы в замок жестом полноправного хозяина положения над всем и каждым. — Я не просто сдерживаюсь, я вообще не понимаю, на кой тут сижу и трачу своё драгоценное время, выслушивая весь этот разыгрываемый вами фарс. Что вы там хотите поиметь с меня ещё, кроме страстного намерения отобрать у меня моего сына? Выбить из меня алименты, выплатить компенсацию за все те годы, которые госпожа Щербакова потеряла из-за вынужденного сокрытия за границей вместо того, чтобы посвятить их воспитанию единственного ребёнка?.. Давайте, не стесняйтесь. С большим интересом выслушаю каждый пункт из вашего явно очень длинного списка.

— Вы же понимаете, Арслан Капланович, что ваша ирония здесь неуместна. Вам всё равно придётся согласиться с тем фактом, что вы не имеете никаких юридических прав на воспитание Эмина при его живой матери. Да, требования с её стороны к вам теперь немалые. Но будьте готовы уже сейчас к более тяжёлым последствиям. К тому что уже завтра ваш племянник может переехать жить к своей законной матери, и вы ничего с этим уже поделать не сможете. Нравится вам это или нет, согласны вы с таким раскладом или не согласны, но такова истинная реальность вашего нынешнего статуса кво.

Может внешне я и вида не показал, насколько глубоко меня задели слова немолодого адвоката Щербаковой, но полученный от него удар под дых оказался слишком уж внезапным, как и запредельно сильным. Настолько сильным, что даже в голове конкретно так зашипело, резанув по глазам кровавой пеленой далеко неслабого помутнения.

Наверное, поэтому я и ответил не сразу. Отходил где-то с полминуты, сдерживаясь из последних сил, чтобы не долбануть по столу едва контролируемым выбросом или, того хуже, перевернуть его прямо в лицо временно притихшей передо мной твари.

— Мне нужно поговорить с глазу на глаз с вашей… клиенткой. Вы бы не могли оставить нас наедине на несколько минут? — только Аллаху известно скольких мне стоило нечеловеческих усилий не сорваться в крик и произнести свою просьбу относительно спокойным и ровным голосом.

— Вы это сейчас серьёзно? — я даже не обратил внимания, кто конкретно из адвокатов Щербаковой задал мне этот идиотский вопрос. Всё моё внимание было сосредоточено на лице Ники, которое и без того норовило окончательно расплыться перед глазами из-за бьющих в голову убойных доз адреналина. Про внутренний тремор можно и не говорить. Колотило меня неслабо, разве что не явно, не на радость этой бездушной гадюке.

— Более чем! — я с неимоверным усилием процедил свой ответ сквозь зубы, но, слава Аллаху, без рычания и хрипа. Хотя кромсало мне сейчас рассудок на болезненные ошмётки буквально, на грани неминуемого срыва. Если не найду в себе сил в ближайшие минуты хоть немного и как-то успокоиться, точно наворочу что-нибудь непоправимое. — Разве в подобных ситуациях обеим сторонам не полагается проводить мирные переговоры с глазу на глаз, чтобы разобраться в сугубо личных вопросах и попытаться прийти к разрешению возникшего между ними конфликта всеми доступными для этого способами? Насколько я помню, госпожа Щербакова даже не пыталась до этого предупредить меня о намерениях забрать Эмина из-под моей опеки. Она просто поставила меня через вас перед данным фактом и всё. Что уже указывает на её… крайне некрасивое отношение, как ко мне, так и к моему сыну. Я уже молчу о тех махинациях, которые она успела провернуть за моей спиной за всё последнее время своего чудодейственного воскрешения.

— А разве она с вами не встречалась у вас в доме несколько дней назад, и разве те видеозаписи, на которых вы вышвыриваете её за ворота имения, не являются доказательством того, как вы отреагировали на её попытку с вами поговорить? На них, по крайней мере, очень красочно показано, насколько вы сами некрасиво отнеслись к её желанию разрешить ваш конфликт мирным путём.

— Господа! Пожалуйста! Давайте не будем усугублять ситуацию совершенно неуместным сейчас выяснением отношений. Мы же для того здесь сегодня и собрались. Чтобы разрешить часть спорных вопросов по поднятому мною делу без недопустимых истерик и рукоприкладства.

Вот уж чего я не ожидал, так это услышать от Вероники подобный выброс примирительного спича. Правда, как раз этому нужно было удивляться в самую последнюю очередь. Я же собственными руками выставил её за “двери” резиденции Камаевых, практически не дав ей и рта раскрыть. Если это и есть её изощрённая форма склонить меня к прямому с ней диалогу, тогда мне только и остаётся — поаплодировать её находчивости и исключительному мастерству сотого уровня.

— Я согласна поговорить с господином Камаевым наедине прямо сейчас в этом самом кабинете. С вашего, конечно, позволения, Лев Юрьевич и Игорь Станиславович. Не думаю, что он решится сделать здесь что-то со мной страшное прямо у вас под боком. В любом случае, нам всё равно, рано или поздно, придётся пройти через это — встретиться без свидетелей и обсудить имеющиеся к друг другу претензии, как и полагается двум очень близким людям.

— Действительно, господа. Если бы я задался целью лишить сударыню Щербакову столь ценной для неё жизни, то едва ли бы стал делать это здесь, сейчас, на глазах у стольких свидетелей. Могу поклясться на чём угодно и перед каждым из вас по отдельности, что я и пальцем её не трону, даже если она сама начнёт слёзно меня об этом упрашивать. Просто сделайте это. Оставьте нас одних, или, хотя бы, создайте видимость нашего с ней уединения.

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, и мне потом не придётся расхлёбывать те глупости, которые ты можешь тут скоро наворотить. — Никольский нагнулся к моему уху почти одновременно со своими оппонентами, потянувшимися к Щербаковой со своими советами по другую сторону стола, и так же понизив свой голос до едва разборчивого шёпота.

Но я и не думал смотреть на собственного адвоката, продолжая буравить выжидающим взглядом невозмутимое лицо Ники. Убеждаясь всё больше и основательней, что именного этого она и добивалась — остаться со мной наедине, без ненужных свидетелей, и только тогда вывалить мне на голову всю подноготную о своих гениальных планах на меня и Эмина.

— Надеюсь, теперь ты довольна? Получила то, для чего на самом деле устроила весь этот фарс с судебными исками? — заговорил я снова уже после того, как нас оставили наконец-то одних, после чего в кабинете воцарилась неестественная для этого места прессующая тишина.

— А разве это была не твоя личная просьба с озвученным при всех весьма конкретным желанием? — разумеется, даже теперь, когда нас больше никто не слышал и, возможно, не подслушивал, Вероника и не думала снимать прежней маски. Или, хотя бы, просто не строить из себя невинно пострадавшую.

— Если ты намереваешься разговаривать со мной и дальше в подобном сценическом амплуа, тогда, прости, но мне придётся отменить своё решение и позвать всех обратно.

— Ой, да ладно тебе, нашёл из-за чего давить на жалость.

Вот теперь намного лучше. Теперь действительно видно, до чего она готова дойти лишь бы заполучить желаемое, применяя для этого все доступные ей методы воздействия. Даже снять с лица маску невинной жертвы (причём с явным облегчением), явив миру себя настоящую и практически без лишних прикрас.

— И не нужно смотреть на меня, как на врага всего турецкого народа. Ты сам дал мне ясно понять, что разговаривать со мной по-хорошему не собираешься. Прости, любимый, за столь радикальные меры, но иных способов подступиться к тебе, я банально не видела.

— Подступиться, или добиться чего-то более конкретного? Хорошо! У тебя это вышло. Я внимательно слушаю. Хотя можешь написать нужную тебе сумму на бумажке. Думаю, у этих камер дрянная чёткость, на записи всё равно ничего видно не будет.

— Так ты решил, что я добиваюсь от тебя нужного внимания только из-за денег?

— А ты реально, блядь, думала, что я поверю в твои якобы нежданно-негаданно проснувшиеся материнские чувства? Странно, что они вдруг вообще у тебя проклюнулись. Причём именно сейчас, а не, скажем, где-то ещё лет через десять.

— Может уже хватит, Арслан? — не знаю, насколько искренним сейчас было её поведение, но потянулась она к своей сумочке за пачкой сигарет и зажигалкой не очень-то уж и расслабленным жестом. — Я понимаю, тебе плевать на то, сколько и мне пришлось пережить за эти годы. Потому что и сейчас прекрасно читаю всё это по твоим глазам. Что лучше бы я оставалась мёртвой для всех и дальше. Но, увы, дорогой, и прости. Мне надоело жить в тени. Я устала притворяться кем-то другим, как и изводится из года в года от убийственного осознания, что не могу находиться рядом с единственно любимым мною мужчиной и нашим сыном. Я сполна расплатилась за все свои прошлые ошибки и имею право на счастье не меньше твоего!

— Серьёзно? Расплатилась? Сполна? Это вообще, что сейчас за на хер такое было? Или ты и впрямь решила, что я проникнусь в твою откровенную хуйню только потому, что хочу добиться от тебя прямых ответов на свои вопросы? Единственное, чем ты действительно могла расплатиться за все твои, как ты говоришь, ошибки — это оказаться мёртвой не только по официальным документам. А все остальные сказочки на данную тему поприбереги лучше для своих старческих мемуаров. Если, конечно, ещё доживёшь до столь преклонного возраста.8c847c

— Я, так понимаю, ты и не собирался обсуждать со мной вопросов по нашей насущной проблеме. Вернее даже, по твоей. Видимо, решил без свидетелей вывалить на мою голову весь накопившийся за последнее время негатив. Извини, любимый, но я сейчас как-то не в настроении. Меня, конечно, заводят и твои грубости, и пошлые словечки, но ты выбрал для этого не самое подходящее место и время.

Ну что тут скажешь ещё? Охренительная сучка. Всегда найдёт, чем съязвить и как ответить, сохранив при этом лицо неподступной гордячки. Вот и сейчас решила воспользоваться своим излюбленным трюком, вывернув тему разговора в удобное для себя русло и продемонстрировав свою наигранную обиду через показательные действия. А точнее, подхватив со стола пепельницу, поднялась со стула и, вильнув бёдрами, как заправская топмодель на парижском подиуме, продефилировала на высоченных каблуках демисезонных полусапожек до окон кабинета. Всё бы ничего, только её точёную фигурку в брендовом синем платьице, расшитом сверкающей чешуёй из металлизированных пайеток, подпортил массивный ортопедический воротник вокруг её лебединой шейки.

Не знаю, чего конкретно она пыталась от меня этим добиться, но глядя на угадывающиеся под узкой юбкой явно подкачанные ягодицы, желаемого для их обладательницы эффекта я не испытал. Разве что поднявшуюся со дна души удушливую волну искреннего презрения и ненависти, заставившую меня самого неспешно встать из-за стола и проследовать за объектом своих нынешних проблем крадущейся поступью одержимого убийцы.

И, видимо, я слишком уж бесшумно передвигался, по большему счёту, на подсознательных инстинктах, чем на осознанных, поскольку и Ника заметила моё к ней приближение уже после того, как остановилась у окна и интуитивно обернулась. Естественно, дёрнувшись и едва не подскочив на месте, когда увидела моё полуозверевшее лицо, уже почти нависшее над ней едва не впритык.

— Если ты не прекратишь ебать мне мозги своими излюбленными приёмчиками и не скажешь, чего добиваешься всем этим фарсом, я просто возьму тебя за патлы и выкину в это окно. И поди потом всем докажи, что это сделал я, а не ты сама в порыве бесконтрольного припадка.

— Я тебе уже говорила, Арслан, далеко не раз и не два. — удивительная смелость, вернее даже, граничащая с безумием. Она не только не попыталась отшатнуться или отступить от меня на безопасное расстояние, но и упрямо уставилась мне в лицо, часто заморгав и с трудом сглатывая подступивший к горлу комок страха. — Я вернулась сюда только из-за вас. Из-за Эмина и тебя. Вы — единственный смысл моей жизни и всегда им были. Я просто… Просто уже не могу так существовать. Сходить с ума на расстоянии из-за невозможности увидеться, поговорить и выпросить прощения.

— Лгунья… Беспринципная и бессовестная лгунья. — я процедил свои обвинения сквозь зубы и жёсткий оскал, всё ещё сдерживаясь благодаря какому-то чуду, чтобы и вправду не схватить её за волосы и не долбануть этой безупречной лживой маской по звуконепроницаемому стеклу ближайшего к нам окна. — Ты можешь хотя бы раз признаться, как есть, без всего этого грёбаного пафоса и неуместных прелюдий низкопробного пошиба?

— В чём признаться? Что хочу быть всегда рядом с вами? Что хочу вернуться в семью единственно любимых и дорогих мне людей.

— Нет, блядь! — не знаю, как не сорвался в крик и не схватил её снова за горло поверх этого карнавального ошейника, чтобы впечатать в стеновую панель у окна или в само окно. Но не прохрипеть ей в глаза звериным рыком всё-таки не смог, как и не ударить ладонью по оконной раме рядом с её головой. — Ты хочешь вернуться не в семью, а снова погреть свои жадные ручонки на наших банковских счетах. И ничего более эффектного, чем добраться до них через Эмина не придумала. Одно только непонятно, откуда у тебя вообще взялась эта безумная уверенность, что ты сможешь что-то урвать или хотя бы отстоять в суде свои материнские права?

— Это не безумие, Арслан. А та нынешняя действительность, которую ни ты, ни твои адвокаты и уж, тем более, не все деньги Камаевых не способны подмять под себя. И я прекрасно знаю, что ты не остановишься ни перед чем, чтобы добиться своего и не подпустить меня к сыну. Поэтому… я тоже не собираюсь ни перед чем останавливаться и, в отличие от тебя, буду использовать все, даже самые аморальные приёмы и методы, до которых лично ты никогда не опустишься. Ты ведь хочешь огородить Эмина от меня, не так ли? Даже мысли не допускаешь, что когда-нибудь мы с ним наконец-то встретимся, и он узнает о моём существовании.

— Что ты, мать твою, задумала, и что уже успела провернуть за моей спиной? — я склонился к её глазам ещё ближе, прорычав вопрос пока что на пониженных тонах, но не менее угрожающих, как и мой помутневший взгляд беспощадного палача. Только одному Аллаху было сейчас известно, скольких мне стоило сил держать себя в руках и не сделать с этой сучкой то, что я уже успел ей озвучить в лицо — выбросить её в окно.

— Ничего такого, чего бы не сделал кто-то другой на моём месте, перед тем, как пойти в ва-банк. — она снова нервно сглотнула, но затянуться передо мной сигаретой так и не рискнула, скользнув напряжённым взглядом по моим губам. Видимо, ещё не успела забыть, как я раньше бесился из-за этой дурной привычки, к слову, не самой у неё худшей. — Написала несколько заявлений в нужные инстанции, дала пару взяток вполне себе влиятельным должностным лицам из Управления по делам несовершеннолетних и защите их прав. Точно сейчас не скажу, но пришлось поотбивать пороги ещё нескольких социальных служб, в частности специализирующихся на ювенальной юстиции. Конечно, я знаю, какой ты не в меру упрямый и ни перед чем не пасующий игрок, но… Одно дело, если бы всё это касалось лишь тебя одного. Только, я как-то сомневаюсь, что твои нервы выдержат наблюдать месяцами (а может даже и годами), как твоего сына обхаживают из комиссии по опеке или пристраивают к нему своих надзирателей, а тебя самого, едва не каждый день лично заставляют заполнять целый ворох нужных бумажек и документов, гоняя по психиатрам и вынуждая сдавать анализы практически каждое божье утро. Разумеется, ты можешь избавиться от назойливого преследования большей части данных блюстителей ювенального закона самым доступным тебе методом. Но ведь всегда найдутся те, кого будет сложно подкупить или даже перекупить. Я уже молчу про решение суда, которое тоже может оказаться для тебя “неожиданно” проигрышным. Ты ведь так и не решился узаконить своё биологическое отцовство, заставив поверить собственного ребёнка, что его настоящий отец вовсе не ты. В общем, накосячил с этим вопросом по полной. Как ни крути, но даже ты не можешь не понимать, насколько шатки твои шансы отстоять в суде свои отцовские на Эмина права. А когда мне отдадут моего сына, думаешь, я захочу и дальше здесь оставаться, а не уехать, например, на постоянное жительство куда-нибудь во Францию или вообще в Аргентину. Или ты и вправду полагаешь, что я сейчас выложу перед тобой все свои козыри, как на духу, только потому, что ты такой весь страшный, охренительно крутой и сильный и можешь свернуть мне шею за считанные доли секунды?

— Тогда на кой хера ты мне сейчас всё это расписываешь, если уже заранее знаешь, что отберёшь у меня сына, чего бы тебе это не стоило и чьей бы помощью ты не воспользовалась для достижения поставленной перед собою цели?

— Потому что я не хочу с тобой воевать, Арслан! Что тут непонятного? Сколько раз я должна тебе это повторить? Вы мне нужны оба! Даже если ты и дальше будешь меня ненавидеть, удерживая на расстоянии в своём праведном гневе, я готова стерпеть и это! Но только имея возможность видеть тебя или, хотя бы, знать, что ты рядом. И разве тебе самому не будет спокойно держать меня на коротком поводке под своим бдительным присмотром, фиксируя ежеминутно каждый мой шаг и вздох все двадцать четыре часа в сутках? Не забывай, я вдова твоего брата. По вашим же мусульманским законам ты, как его прямой наследник, должен обеспечить мне достойную жизнь и защиту в вашей семье, а то и вообще взять в жёны!

— Взять в жёны?!..

О, меня не просто пробрало истерическим смехом. Я невольно отступил от Вероники на несколько безопасных шагов в цент кабинета, сотрясаясь от беззвучного хохота и всё ещё не веря в происходящее и услышанное.

— Т-ТЫ!.. Ты заварила всю эту грёбаную кашу только для того, чтобы вернуться в мой дом полноценным членом семьи Камаевых, и чтобы я лично обеспечил твоё безбедное существования на добровольной основе, позволив общаться с моим сыном и даже разрешив засирать ему мозги твоим исключительным воспитанием? Серьёзно, твою мать?! Только честно. Ты случайно не принимаешь каких-нибудь психотропных препаратов или, не дай Аллах, тяжёлой наркоты? Потому что для подобного безумия надо либо окончательно двинуться мозгами, либо быть уверенной на все сто, что ты сумеешь всё это провернуть без единого сучка и задоринки. Правда, вспоминая о всех твоих прошлых подвигах, я, скорее, склоняюсь к первой версии.

— Зря ты так упрямо иронизируешь, Арслан. Я, конечно, не заставляю тебя верить в мои благие намеренья, но, разве тебе самому не интересно узнать, как мне удалось так близко к тебе подобраться, и кто мне сейчас во всём этом помогает, преследуя в данном деле собственные интересы?

Надо отдать должное, но Ника действительно подготовилась основательно, пересмотрев все возможные и наиболее невозможные варианты. Я ощущал её скрытый страх даже с расстояния в несколько метров, но сейчас ею двигало нечто иное. Обычно, так себя ведут люди, которым нечего терять, а с её врождённой антисоциальной натурой это выглядело не иначе, как прыжком камикадзе в жерло вулкана, свято верящего в свою исключительную неуязвимость.

— Ты думаешь, я не сумею узнать, с кем ты спелась за моей спиной и какие на самом деле преследуешь цели?

— Вопрос ведь не в том, узнаешь ты обо всём или нет. Вопрос — когда именно до тебя дойдёт нужная информация. А это кардинально меняет всё дело, не так ли? А то ведь можно и опоздать с ответным ходом или отражением удара.

— А где гарантия, что это не самый обыкновенный блеф? С твоим актёрским мастерством, ты и мёртвого уболтаешь, убедив в том, что тот всё ещё жив.

Хотел бы я одним махом закончить весь этот фарс и больше никогда не видеть этого лица ни в этой жизни, ни в какой-либо другой. Но ведь не всё зависит от наших отчаянных желаний. Может оттого я и продолжал стоять на месте приросшей к полу статуей и наблюдать, вопреки своим истинным порывам, как эта сучка неспешно приближается ко мне. Вернее, крадётся побитой кем-то кошкой, всё ещё грациозной, но не до конца уверенной в том, что её ждут ласковые поглаживания по шёрстке и миска жирных сливок.

— Ты прав, как всегда. Я не из тех, кому следует доверять хоть что-то и в чём-то. Но, разве у тебя сейчас есть выбор? И разве тебе не хочется опередить своих врагов, предотвратив возможную катастрофу ещё до того, как она коснётся твоей семьи и сына?

— Серьёзно? Ты устроила это дикое представление, чтобы уже на следующий день сдать мне своих подельников?

— Нет, не на следующий. А за предоставленные тобою гарантии, что ты не выкинешь меня тут же на обочину и не размажешь потом по асфальту, как приставшую к ботинку фекалию. Ведь мне потребуется твоя защита, Арслан. Или ты думаешь, что мне спустят с рук то, что я собираюсь сделать? Если ты, конечно, захочешь, чтобы я это сделала.

— Ты ещё более сумасшедшая, чем я думал до этого. Да с чего ты вообще взяла, что я решусь (вернее, окончательно лишусь ума) пойти с тобой на какую-то сделку?

— Потому что у тебя нет иного выбора. И я уже говорила тебе до этого, что тебе лучше держать меня под постоянным присмотром на коротком поводке, если действительно хочешь взять всю ситуацию в свои руки. Меня, конечно, не посвящали во все намеченные против тебя планы, но несколько весомых зацепок я всё же могу тебе дать, как и указать на тех, кто ещё замешан в этой истории.

— Значит, ты можешь мне дать несколько зацепок и назвать парочку имён?

Поразительная наглость, граничащая с шокирующим безумием. Но хотя бы ей хватило ума не приближаться ко мне на относительно безопасное расстояние, остановившись передо мной где-то в двух шагах, но определённо не из-за страха быть снова схваченной за горло. Казалось, она сделала это специально, будто выжидая моего разрешения или приказа подойти ещё ближе или, наоборот, исчезнуть с моих глаз долой на веки вечные.

— Да, увы. Это всё, что у тебя сейчас есть — поверить мне на слово, либо послать окончательно на хер, что тебе и так не терпится сделать на протяжении последних дней. Поэтому прошу. Не торопись. Обдумай хорошенько все за и против. Можешь даже устроить мне допрос с пристрастием на полиграфе. Только не принимай поспешных решений, тем более тех, о которых потом будешь жалеть всю свою оставшуюся жизнь. Можешь верить, можешь нет, но я на твоей стороне, Арслан. И всегда была. Я не жду от тебя прощения или хотя бы что-то близкое к пониманию. Просто не спеши. И помни о том, сколько жизней сейчас находится в твоих руках, и сколько судеб зависят от твоего правильного решения. Ведь даже одна ничтожнейшая ошибка способна привести к неминуемой катастрофе. К тому же… Нравится тебе это или нет, но я тоже часть вашей семьи. Я тоже Камаева…