Глава 49

И что тогда? Промучиться до рассвета, а то и дольше? На сколько меня хватит? Эрлиан уже запустил свой прогул, значит больше он мне… помочь… не сможет. Перерыв же давали всего раз за этап. И он решил использовать его весь и сразу.

Все эти фэйри уже видели меня… Как какое-то кино с попкорном.

Они видели Сайрена и его язык на моем порезе. Видели, как я бежала и всхлипывала. Как ползла в ужасе прочь. Как тряслась, выставляя перед собой бесполезную саблю.

И видели меня, совершенно сбитую с толку действием зелья.

Поцелуй с Эрлианом тоже видели.

И я сама только что едва не отдалась ему прямо тут, на камнях, в прямом, мать его, эфире, и единственное, что меня отделяло от того, чтобы стать главным развлечением сезона, это выдержка Эрлиана.

— Я тоже, — выпалила я зло, вскакивая с места. — Беру перерыв. Три часа!

Воздух дрогнул второй раз.

Я стояла, тяжело дыша, прижав ладони к пылающим щекам, и понимала, что вот теперь меня трясет уже от всего сразу. От стыда, от ужаса, от облегчения и от того, что жар, схлынувший было в осознании едва не состоявшегося фиаско, возвращался. Только злее.

А Эрлиан…

Эрлиан изменился.

Это произошло как-то разом безо всякого перехода. Только что передо мной стоял благородный фэйри, рассуждающий о возможных сожалениях, и вот его не стало.

Остался хищник, подсвеченный пламенем зеленоватого костра и от того еще более потусторонний.

Он не двигался. Смотрел, но так, что я физически ощутила этот взгляд — по горлу, по ключицам, ниже. И в золотистых глазах загорелось что-то такое, по сравнению с чем алые искры Сайрена были детскими бенгальскими огнями.

— Три часа, — повторил он, едва не мурлыча. — Какая предусмотрительная.

— Эрлиан…

— Я держался весь месяц, котенок. — Еще шаг. Это было даже жутковато. Он будто снял маску доброжелательности и обнажил свое истинное, темное, скажу я вам, лицо. Я попятилась и уперлась лопатками в скалу. Это было интригующе жутко. — Каждую тренировку. Каждый раз, когда ты проходила мимо. Я очень, очень хорошо держался. — Он уперся ладонью в камень над моей головой и наклонился. Голос его опустился до рычания, от которого меня накрыло еще сильнее. — Но сейчас во мне не осталось ни капли этой выдержки. Поэтому слушай внимательно, потому что повторять я не стану. Я не смогу быть с тобой нежным. Не сегодня. Говори, если будет больно. Это единственное, что я обещаю услышать.

— А если я не… — договорить он мне не дал.

Поцеловал так, что прошлые наши поцелуи оказались невинной шалостью. Этот был укусом, захватом, объявлением войны. Его ладонь сгребла мои волосы на затылке, не просто по мужски оттягивая, а с силой дергая. Я охнула ему в рот, и этот звук он проглотил с явным удовольствием. Шнуровку рубахи просто рванул, и ткань разошлась с треском.

— Эй, мне в этом еще… — начала я.

— Выращу тебе новую из шелковой травы, — отрезал он, и его губы уже жгли мою шею, ключицы, ниже, и каждое прикосновение на взвинченной зельем коже отзывалось так, что я не стонала уже, всхлипывала. — Боги, почему ты такая…

А дальше мир рассыпался на горячие осколки.

Его руки были жадно везде, жесткие, без той дразнящей неторопливости, которой я боялась и ждала. Он не дразнил. Он брал. Разворачивал, прижимал, подхватывал под бедра так, что камень царапал мне спину, а мне было плевать, потому что эта грубая определенность оказалась ровно тем, что требовало мое замученное тело. Никаких вопросов, никаких слащавых “а так?”, “тебе хорошо?”. Он вел, читая меня быстрее, чем я сама себя понимала, и каждый раз оказываясь там, где я горела сильнее всего.

Плащ его каким-то чудом оказался подо мной, на камне у костра. Сам он навис сверху, растрепанный, со сбившейся косой, с потемневшими глазами, в которых не осталось ничего весеннего.

И только здесь позволил мне сделать вдох. Замер, ухватил пальцами мое лицо, почти грубо. Сжал пальцами щеки, дрожа провел языком по моей нижней губе. Второй рукой ухватил руки за запястья и поднял над моей головой. Я оказалась в ловушке, добровольно…

— Тесса? — он заставил меня сосредоточить на себе взгляд. Я постаралась. Правда очень-очень постаралась. Даже перестала елозить и жаться к нему.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты сказала, что принадлежишь мне.

— Принадлежу, — выдохнула я и снова потянулась за его губами.

Ну что ему взбрело в голову поболтать именно сейчас? После всех этих поцелуев, влажных дорожек по моей коже. После того, как его руки побывали… везде, но недостаточно.

Эрлиан не позволил поцеловать себя, чуть отклонил голову назад.

— Нет, полностью, — короткий укус чуть за ухом, болезненный, что звезды у меня перед глазами пошли хороводом в другую сторону. Но он тут же с оттяжкой лизнул это место, и я закатила глаза.

— Я принадлежу тебе, — я едва не хныкала. Зачем он меня так мучает? — Эрлиан, пожалуйста…

И он перестал сдерживаться совсем.

Было ли больно? Однозначно да, но этак на грани, на самой кромке, где боль уже неотличима от всего остального, и зелье стирало эту кромку начисто. Я цеплялась за его плечи, оставляя следы, о которых утром будет неловко думать, кусалась, выгибалась навстречу, и он отвечал на каждый мой укус довольным низким рыком, вбиваясь в мое податливое тело жестко и безжалостно. Идеально.

Скала холодила даже через плащ, костер, слишком близко уже, жег, фэйри надо мной делал и то и другое одновременно.

Слово “больно” я так и не сказала, хотя ощущала себя так, будто стала куском мяса, которое бросили голодному тигру.

Я вообще довольно быстро растеряла все слова, кроме его имени, которое повторяла, кажется, на все лады, пока накопленное за этот бесконечный день не прорвало наконец плотину. Раз, и почти сразу еще, потому что зелье, похоже, и правда было создано, чтобы человек мог подстроиться под активность фэйри и не умереть. И теперь, когда Эрлиан слетел с катушек и дал себе волю, я понимала, зачем это нужно.

Кажется, он принял это как личный вызов. Меня в очередной раз выгнуло, выкрутило, новым сладким спазмом вытрясло из меня весь ужас этого дня до последней капли. И Сайрена, и паука, и туман, и дышащий кокон, все сгорело в этом жаре. И стало настоящим апогеем, когда я услышала, как он глухо стонет сквозь зубы, утыкаясь лицом мне в шею, прямо в злосчастный порез, и как замирает, а после содрогается в не менее сладком финале.

Тишина вернулась не сразу. Мы дышали, загнанные, взбудораженные, и я никак не могла выровняться.

— Так, — выговорила я, когда ко мне вернулась способность к членораздельной речи. Я лежала на плаще, в изгибе его руки и чувствовала себя выжатой, переломанной и до неприличия живой. — Сколько у нас осталось от перерыва?

Эрлиан приподнялся на локте. Посмотрел на меня сверху, взмокший, безупречный даже сейчас, зараза, и медленно улыбнулся.

Ожидаемо хищно.

— Два часа десять минут.

— Это был не намек!

— Конечно нет, котенок, — согласился он, и по тому, как его ладонь скользнула между моих ног, стало предельно ясно, что тратить оставшееся время на сон никто не собирается.