Глава 14. Лола

— Десять секунд. — Перекривляла я тихо, зная что он не увидит.

Натянутая наспех рубашка была длинной, но не настолько, чтобы согреть. Она чесалась, прилипала к влажной от пережитого коже, и казалась тяжёлой — как будто пропиталась запахом этого дома. Я мысленно молилась и надеялась что в ней не помер какой-то дед.

Пол под ногами был ледяным. Я едва ступила босыми пятками на доски — и будто провалилась в морозный декабрь. Хотя на улице была ранняя осень. От холода свело пальцы, и я по пути несколько раз остановилась, переступая с пятки на носок, пока не дошла до кухни.

Кухня встретила тёплым светом лампы — и двумя взглядами.

Гордый сидел за столом так, будто был здесь хозяином: нога на ногу, сигарета в зубах, дым лениво поднимался струйкой, и от этого вся комната пахла табаком и чем-то острым, его. Он даже не повернулся ко мне полностью — просто зыркнул из-под ресниц.

Лев сидел собирая вилкой картошку в тарелке — неторопливо, спокойно, как будто мы не были втроём в каком-то заброшенном доме, где я только что истерила, дралась и чуть не пала нище проститутки. Он поднял голову, увидев меня, и ничего не сказал. Только взглядом скользнул по мне: босые ноги, огромная рубашка, спутанные волосы. Этот взгляд обжёг сильнее, чем холод.

Я сделала шаг внутрь. Пол тут был чуть теплее, но от нервов колени дрожали.

Стул стоял у стола — простой, старый, скрипящий. Я подошла, осторожно села. И тут же втянула воздух сквозь зубы: дерево было ледяным. Острую прохладу словно всосало в кожу через ткань рубашки.

Гордый хмыкнул.

— Мда. Принцесса у нас нежная.

Я не ответила. Не хотела, чтобы голос дрогнул.

Лев поставил вилку в тарелку, взял другую — с горкой жареной картошки, золотистой, жирной, пахнущей луком, солью и теплом. Я уставилась на неё, будто на спасательный круг.

Он подошёл ко мне неспешно — так, что каждый шаг будто растягивал секунды. Поставил тарелку прямо передо мной. Не громко. Не резко.

Просто — поставил. И сказал:

— Ешь.

Слово упало тяжело, будто он вложил в него что-то, чего я не могла понять. Приказ? Забота? Контроль? Всё сразу? Я не знала.

Но от его голоса по коже побежали мурашки. Гордый выдохнул дым и фыркнул:

— Ешь, пока мы добрые.

Дважды мне говорить мне не надо. Я взяла вилку и принялась за еду. Желудок приятно заурчал когда первая порция картошки оказалась в нем. Боже, никогда не думала что простая жареная картошка может быть такой вкусной.

— Нравится? — Гордый усмехнулся, чуть прищурив глаза. Он смотрел на меня так, будто наблюдал за каким-то зверьком, которого впервые покормили.

Я кивнула, не прекращая жевать:

— Ага.

Говорить с полным ртом было некрасиво, неприлично. Ну их, я жрать хотела.

Гордый ковырял вилкой тарелку и бурчал:

— Надо в магаз сгонять. Хлеба нет, колбаса закончилось.

Лев жевал спокойно, почти философски:

— Ты иди.

— Чё это я? — фыркнул Гордый. — Всегда я.

— Потому что ты быстрее, — пожал плечами Лев.

— И что? — Гордый раздражённо поднял глаза. — Мы её вдвоём охранять должны, если что — твоя башка отлетит первой.

— Пусть отлетает, — Лев хмыкнул. — Всё равно я красивый.

— Придурок, — проворчал Гордый.

Я слушала, как теннисный матч. Глаза туда-сюда, голова туда-сюда. И поймала момент, когда оба замолчали.

— Можно… я? — сказала я тихо.

Они оба повернули головы сразу. Два взгляда. Две реакции.

Гордый — прищур, как у собаки, которая услышала слово «гулять», но знает, что это обман. Лев — взгляд ровный, слишком спокойный, как у человека, который за секунду просчитывает сто вариантов.

— В магазин? — уточнил Лев.

— Да, — я кивнула. — Я… обещаю. Никуда. Не. Побегу.

Гордый заржал так, что едва не опрокинул стул.

— Обещает она! Слышал?!

— Угу, слышал, — Лев потёр переносицу, будто у него заболела голова.

— Ну давай тогда сразу ключи ей дадим, от машины, — Гордый продолжал ржать. — И паспорт. И деньги. Пусть нам открытки пришлёт с моря!

Я вздохнула. Сорвался смешок — нервный, глупый.

— Я серьёзно.

Гордый резко перестал смеяться. В его глазах что-то щёлкнуло — нехорошее. Тяжёлое.

— Лола, — медленно, с нажимом произнёс он, — если ты ещё раз откроешь рот и скажешь нам, что не сбежишь, я лично выведу тебя на улицу, повешу на дерево за эту вонючую рубашку и оставлю сохнуть как бельё.

Я сглотнула. Слова ушли назад в горло.

Лев задумчиво посмотрел на меня, потом на Гордого:

— Она не сбежит.

— Да ладно! — взорвался Гордый. — Это ж Беда! Она сбежит даже с одного квадратного метра!

— Не сбежит, — повторил Лев, и его голос стал ниже. — Она слишком боится сейчас.

Я опустила глаза в тарелку. Было обидно. И больно. И стыдно, что он был прав.

Гордый фыркнул, но встал.

— Ладно. Но если твоя царевна сбежит...

— Я не царевна, — буркнула я.

— Ага, будешь дохлой кошкой если сбежишь. Я за тобой бегать больше не буду, а папочке твоему скажем, что шла, споткнулась, шейку сломала. — Очень серьезно подытожил Гордый. И я ему, блять, верила.