Глава 37. Лола

Руки тряслись, сердце колотилось где-то в горле.

Телефон показался тяжёлым, чужим. Я отложила его и медленно вернулась к дивану. Остановилась в шаге, все еще ощущая горечь во рту после разговора с отцом.

Он убьёт их. Или они — его. Защищая меня.

Я посмотрела на них — спящих, беззащитных в этой редкой тишине. Лев лежал на боку, нахмурившись даже во сне, словно продолжал держать оборону. Гордый — раскинувшись, тяжёлый, живой, с дыханием, которое вдруг стало для меня якорем.

Опустилась на край дивана, осторожно, чтобы не разбудить. Провела взглядом по их лицам и впервые ясно поняла: выбора «без крови» уже не существует. Есть только время — короткое, зыбкое — и решение, которое рано или поздно придётся принять мне.

— Принцесса, — тихо позвал Лев.

Словно кошка, скользнула к нему под руку — быстро, инстинктивно, как к единственному тёплому месту в холодной комнате. Гордый будто знал, что я здесь: навалился следом, обнял за талию, уткнулся носом в шею. Его дыхание было ровным, тёплым, почти домашним.

Закрыла глаза.

Сейчас мне хотелось быть их принцессой. Просто сейчас. На этот короткий миг — будто вокруг нет угроз, планов, оружия и обещаний убить друг друга. Будто мы нормальные. Будто утро придёт само, без счёта потерь.

Позволила себе это чувство — маленькое, украденное у будущего. И осталась между ними, слушая дыхание, пока ночь медленно отступала.

Я проснулась не сразу — сначала было ощущение тепла. Глубокого, плотного, такого, что не хотелось шевелиться. Потом — мягкость под спиной. Не диван. Кровать.

Открыла глаза медленно, будто боялась спугнуть момент.

Белые простыни. Высокий потолок. Утренний свет, пробивающийся сквозь шторы и ложащийся полосой на стену. Тишина — не тревожная, а спокойная, живая. Та, в которой можно дышать.

Я была в кровати.

На секунду внутри кольнуло — воспоминания накрыли волной. Вчера. Телефон. Отец. Их дыхание рядом. Я инстинктивно шевельнулась — и сразу поняла: я не одна.

Слева — тепло. Чужое, но уже знакомое. Тяжёлая рука, перекинутая поверх одеяла, словно проверяет, на месте ли я. Справа — другое дыхание, ровное, глубокое. Тот самый ритм, который я уже научилась различать даже сквозь сон.

Я лежала между ними.

Не прижатая. Не зажатая. Просто — окружённая.

Сердце забилось быстрее, но не от страха. Скорее от странного осознания: меня сюда принесли. Аккуратно. Не разбудив. Решили за меня — но не против меня.

Уставилась в потолок, чувствуя, как утро медленно вступает в свои права, и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время проснулась без паники.

— С кем ты вчера говорила? — спросил вдруг Гордый тихо, хрипло после сна. Его рука на моей талии напряглась, пальцы слегка сжались.

Я не дёрнулась. Не стала притворяться спящей. Только повернула голову и встретилась с его взглядом — внимательным, цепким, слишком живым для утра.

— Ты слышал, — сказала я спокойно. — И сам всё знаешь.

Он несколько секунд молчал, изучая моё лицо, будто проверял, не вру ли. Потом перевёл взгляд в потолок и шумно выдохнул через нос.

— Значит, все таки с батей.

— Значит, — кивнула я. — И да, он зол. И да, он много чего наговорил.

— Сказал когда решит свои дела?

— Нет, — с досадой вздохнула. — Сказал «Скоро».

— Люблю это слово, — пробормотал он. — «Скоро». Самое удобное. Ни сроков, ни ответственности.

Я повернулась на бок, опираясь на локоть, и посмотрела на него снизу вверх.

— Он правда считает, что спасает меня.

— Все так всегда считают, — ответил он. — Даже когда всё только хуже делают.

С другой стороны шевельнулся Лев. Он не открывал глаз, но было понятно — слышал каждое слово.

— Пока он «решает», — добавил Гордый тише, — мы тоже не будем сидеть сложа руки.

Я сглотнула.

— Что это значит? — Неприятный холодок прошелся по спине.

Гордый посмотрел на меня прямо. Спокойно. Честно.

— Это значит, принцесса, что дальше мы будем играть на опережение.

— Какое еще опережение? — мне нужны были ответы. Хватит отца с его приколами, еще не хватало чтобы эти с катушек слетели.

Лев молча подтянул меня к себе, его рука обвила талию — уверенно, без нажима. И странно… это не испугало. Наоборот, внутри стало тише. Как будто кто-то приглушил фоновые шумы.

— Опережение — это когда не ждут, — сказал он спокойно. — И не дают другим выбирать за нас.

Гордый кивнул, глядя в потолок, будто уже прокручивал план.

Вся эта ситуация — с их руками, взглядами, близостью — переставала волновать меня с каждым новым днём. Не потому, что я к ней привыкла, а потому, что внутри что-то незаметно сдвинулось. Раньше я ловила каждое прикосновение, анализировала каждый взгляд: опасно, неправильно, слишком. А теперь ловила себя на другом — на том, что мне важно, как они смотрят. Спят ли спокойно. Хмурятся ли. Молчат ли дольше обычного.

Мне было не всё равно.

Не по принципу «они спасли меня — я обязана». Не из страха. И даже не из желания. Просто… когда Лев молчал, я чувствовала это кожей. Когда Гордый хмурился — внутри что-то сжималось. Я думала о них, когда их не было рядом, и ловила себя на глупом желании, чтобы утро начиналось именно так — с их дыхания, с этого странного, неправильного, но такого живого тепла.

И от этого было страшнее, чем от любых угроз.

Потому что если раньше я боялась, что они могут сделать, то теперь — что с ними может случиться.